— А все одно не люб он тебе. А когда я ему о том скажу?
— Не постесняйся, скажи. Я и сама ему про то уже сказала, — согласилась Устинья.
Михайла аж рот открыл. Не получился шантаж, вот беда-то!
— А ты...
— Я. И еще раз повторюсь. Хоть и благодарна я тебе за спасение, за татей пойманных, а все ж, сестре голову морочить не дам.
— А что ты мне сделаешь, боярышня?
Устинья губу закусила. А и правда — что? Травить? Тоже дело, так вроде пока и не за что. Может, еще и опамятует? Ведь не дурак же Михайла, должен понять...
— Пока — ничего. А потом и с царевичем поговорить могу.
— А когда я на Аксинье жениться надумаю?
— По любви — или так, чтобы потешиться?
— Чтобы с царевичем породниться.
Устя задумалась.
— Не знаю, Михайла. Но кажется мне, не будет у вас в семье счастья.
— Так доход будет. А что до любви... твоя сестра меня любит. А я ее... разве важно это?
Устя только головой покачала.
— Нехорошо это. Неправильно. Но... так я тебе скажу, Михайла. Когда будешь просто так голову Аксинье морочить, разгневаюсь я, и сильно. А ежели жениться решишь — тут пусть отец думает. Не в моей она воле.
— А ты бы, боярышня, хотела, чтобы сестра твоя счастлива была?
— Все мы для родных счастья хотим. Подумай, Михайла, что тебе от нее надобно. И знай — не беззащитна Аксинья, у нее я есть. Когда сама не справлюсь, найду, кому пожаловаться.
— Хорошо, боярышня. А ты... скажи, коли случится так, что разлюбишь?
Ответом Михайле была улыбка.
Она? Разлюбит? Наивный, она с этой любовью через всю жизнь прошла, в смерть ускользнула, в новую жизнь принесла! И — разлюбит?
Скорее государыня Ладога вспять потечет!
И так обидно стало Михайле, так горестно, словно внутрях крапивой обожгло. Стоит боярышня, улыбается. И лицо у нее светится, и глаза сияют, как два маленьких солнышка, и вся она такая... как солнышко летнее.
И не для него этот свет.
Недостоин. Не заслужил...
А хочется.
Кажется, руки протяни, и теплом повеет, согреешься, и понимаешь, что этой женщине свое сердце доверить можно безоглядно. Когда примет, будет держать бережно, не предаст, не обманет.
Не лицо важно. Не чин, не коса длинная.
А вот этот свет ласковый.
— Устенька...
Почти стоном вышло, почти мольбой. Да напрасно все. Устинья только головой качнула.
— Не разлюблю. Прости, Михайла, я в своем сердце не властна. Не морочь голову сестре моей, она тебя любит. Отдыхай.
И только коса каштановая в дверях мелькнула, зеленой лентой поманила.
Михайла на лавку опустился, выдохнул.
Прости, боярышня, а только и я в своем сердце не властен. Ты разлюбить не можешь, ну так и я не смогу. А ежели моей ты не будешь, пока соперник жив, так я ему и не дам жизни. Следить буду, тенью твоей стану, глаз не спущу! А как узнаю, кто мне поперек дороги встал, так и....
Михайла покосился на лавку. Там, среди прочей одежды, лежал и его кистень.
Трупом больше, трупом меньше, ему уж все равно. Постарается он для себя, а потом боярышню утешать будет. Глядишь, так у них и сладится.
Только с царевичем что-то придумать надобно. Но это еще впереди.
Придумает...
Ох, не любила вдовая царица — царицу Марину. И сейчас оно не поменялось.
Надобдно к вечерне идти, молиться, а она тут как тут, змея рунайская! Чтоб у тебя чешуя пооблезала, да хвост узлом завязался! Чтоб своим ты ядом подавилась, гадина!
Стоит, глазищами своими черными смотрит, улыбается.
— А Феденька где же? Никак к боярышне своей сбежал?
— Дело его молодое, пусть гуляет, — отозвалась царица Любава. — Да и с боярышней его... посмотрим. Может, ему еще и кто другой приглянется, до весны-то?
Марина рассмеялась, как зашипела.
— Не знаю, матушшшшка, ты готовься лучшшшше. Видела я боярышшшню, когда за Федю она замуж выйдет, мало тебе не покажется.
И ухмыляется, гадостно.
Любава плечи расправила.
— В своей семье мы и сами разберемся. Без пришлых.
— Разбирайся, свекровушка. А мы с боярышней, может, и подружимся. Я с ребеночком буду, она с ребеночком...
— Да пуста ты, как колодец высохший! Куда тебе рожать! Не можешь ты!
Ответом Любаве был смешок издевательский.
— Вот и поглядим, могу — али нет. Мужу моему наследник надобен. Россе наследник надобен. Не шальной, не дурной...
— Гадина!
Марина только усмехнулась в ответ.
Можно бы и покричать, и в обморок упасть демонстративно, да к чему? Вместо этого она венец поправила демонстративно, бриллианты блеснули.
— Красивая. И умная. Ты и в юности такой не бывала.
Любава зубами заскрипела, а ответить не успела. Развернулась дрянь — и только камни драгоценные блеснули.
ДРЯНЬ!!!
Когда красивая черноволосая девица Фёдора наверх потянула, он охотой пошел. Хороша ведь!
Ох, хороша!
Фигура такая... в самый раз. Объемная, такую и обнять-то приятно. Пышная такая, ладненькая, и вырез глубокий, руки так сами к дынькам спелым и тянутся...
В комнате наверху и обнял, и протянул. Потискал всласть, на кровать потащил красотку... ты и не сопротивлялась.
А вот только в кровати...
Не получилось ничего.
Что только девушка не делала. Об иных ухватках Фёдор и не знал никогда. А все одно — не работает.
Ни вверх — ни вниз.
Ничего не ворохнется.
