Вот у нее дыхание и зашлось, бывает такое. Когда ни вздохнуть, ни выдохнуть... хорошо еще Устя рядом была. Смогла сердце подтолкнуть, грудь успокоить. Теперь нянюшка полежит день-другой, да и обойдется потихоньку. И домой ее можно будет доставить со всем бережением. А если б рядом никого не оказалось, от такого удара и умереть можно.
— Ох и будет нам беды, Устенька, — подала голос няня.
Устя только рукой махнула.
— Пусть хоть розгами меня высекут за дурную затею, лишь бы ты не болела.
У няни и слезы на глаза навернулись.
Понятно, боярских детей ты воспитываешь, на руках качаешь, как родных любишь, а то и пуще родных, сердцу ж не прикажешь. Но знать, что и тебя в ответ любят?
Не просто прибегают 'няня, я тебя люблю, дай яблочко', не подольститься пытаются. А вот так, считают, что ты важнее любых неприятностей?
За такое и удариться было не жалко. Хотя и спина до сих пор болела, и голова кружилась, и подташнивало. С каждой минутой все меньше и меньше, то и понятно. Дарёна не неженка какая, отлежится, да и встанет. *
*- при ударе о землю спиной и затылком Дарёна получила легкое сотрясение головного мозга и сильный ушиб спины. Плюс обморок. Могло бы плохо закончиться, прим. авт.
— Батюшка твой гневаться будет.
— Пусть гневается. Справедливо все, я виновата. И сама захотела на людей посмотреть, и тебя с собой потянула. Плохое могло случиться.
— И мне достанется, — протянула рядом Аксинья.
Устя погладила ее по плечу.
— Тебя и вовсе ругать не за что.
— Заодно с тобой высекут. Зря я только тебя послушала...
Устинья отмахнулась.
Высекут, не высекут... да какое это имеет значение? Порка — боль, и только. А тревога за близкого человека? Которого ты сегодня потерять могла?
Не приходит это в голову Аксиньи?
Устя посмотрела на сестру, и головой покачала.
Не приходит. И сама она не умнее была.
— Асенька, ты попроси у хозяйки ведро с водой, да тряпку какую. И Дарёне примочку положить не мешало бы, да и нам с тобой умыться? Чай, чумазые, как два поросенка?
Вот это у сестрицы мигом отозвалось.
— Сейчас, Устя. Попрошу.
Только подол и мелькнул.
— Петруша, ты сейчас домой к нам беги, скажи, что толкнули нянюшку в суматохе, повозка нужна, ее домой довезти.
— Да ты что, боярышня! Кто ж мне его даст!
Устя задумалась.
Действительно, если б она упала, или Аксинья, ну так сто бед, один ответ. Все равно порки не избежать.
— Так ты скажи, что я упала.
— Боярышня, а как узнают, что солгал я, тогда меня высекут.
Устя стиснула зубы.
Вернулась Аксинья с ведром воды и парой тряпок. Обмакнула одну из них в ведро, и принялась стирать с лица мел и свеклу.
Устя молча макнула в ведро вторую тряпку, положила на голову няни прохладный компресс.
— Полежи так, нянюшка. Я все устрою.
— Устенька...
— Няня, лежи и не спорь. Ты обо мне заботилась, теперь я о тебе буду.
Дарёна замолчала. Под тряпкой и видно не было, как у нее слезы потекли. А Устя развернулась к холопу.
— Вот что, Петенька. Ты порки боишься?
— Боюсь, боярышня.
— А я тебе обещаю, сделаю так, что тебя вообще продадут! Понял?!
Говорила Устя весьма выразительно. А размазанный грим и вообще сделал ее страшной. Петя даже икнул, когда на него чудное видение надвинулось. Волосы рыжие чуть не дыбом стоят, глаза сверкают, как у заморской тигры. Того и гляди — когти выпустит!
— Боярышня, я ж...
— Бежишь к нам на двор, и чтобы мигом колымага здесь была. Лучше б телега, но в ней растрясет. Мигом обернулся! Тогда пороть меня будут, а не то — тебя.*
*- колымага — не ругательство. Это тюркское слово означало 'большая повозка', а как транспорт — безрессорную закрытую телегу шатрового типа с кожаными пологами, закрывающими оконные отверстия. В Оружейной палате такая стоит. Подарена Яковом 1 Борису Годунову. Прим. авт.
— Не мучай холопа, боярышня, — послышался голос с порога. — Сейчас прикажу, мигом колымага будет. Только скажи, куда отвезти няньку твою.
Устя повернула голову к двери. И едва зубами не заскрипела.
Чтоб вам... чтоб вас... да каким же черным ветром вас сюда всех занесло?!
Тут и Феденька, муж опостылевший, и дядюшка его, плесень хлебная, и... Жива-матушка, почему этого-то не казнили?! Вот неудача-то! Она уж было понадеялась, ан нет! Жив Михайла, стоит среди свитских, на Устю смотрит.
И отказаться не получится, даже если сейчас смолчит она, уж Аксинья-то таиться не станет. А то и Петрушку сейчас разговорят. Ему и угрожать не надо — трусоват холоп.
Так что...
Устя поклонилась в пол.
— Прости, царевич, не признала я тебя. И тебя, боярин, не признала. Не думала, что на ярмарке, да таких людей увижу. Не в палатах, не в золоте. Не гневайтесь на меня, девку глупую. Не ожидаешь каждый день-то царевича увидеть, как и жар-птицу повстречать не ждешь. Где вы, а где я.
Мужчины заулыбались.
Бабы, конечно, дуры, но эта точно умнее других. Хотя бы понимает, что дура. И раскаивается.
