Тихий голос вспарывает темноту. Я подпрыгиваю на полу.
— Ты... ты кто?!
В каменном мешке напротив вздыхают.
— Я — Верея. Волхвица.
И я вспоминаю.
— Ты... да, тебя привезли дней пять назад!
— Хотели еще тогда казнить. Не успели.
Я горько смеюсь в ответ.
— Уступи место царице, Верея. За мной пойдешь... Фёдор от крови хмелеет, своего не упустит.
И получаю такой же смешок в ответ.
— Смотрю, не он один тут одурел.
— Ты про Мишку? Вот шпынь негодный...
— Любит он тебя. Без ума и без памяти любит.
Я пожимаю плечами.
— По себе мой муженек слугу подбирал. Сам дрянь, и холоп у него пакостливый и подлый, разве что вороват не в меру. А уж кого он полюбит, той хоть волком вой. Любовь... тьфу! Не любовь это, желание присвоить, обладать, а коли не получится, так уничтожить. Не мое — так и ничье.
Глаза вновь привыкли к темноте, и я вижу, как Верея приближается к решетке.
— Ты молоденькая совсем...
— Да. Мне семнадцать.
— Мне уже почти сорок.
— Я знаю, Устинья Алексеевна.
Развожу руками.
— Уж прости. Моя б воля — ушла бы ты из этой камеры на волю. Может, хоть последнее желание завтра дадут? Попрошу за тебя...
Верея смотрит серьезно и жестко.
— За меня?
— Почему нет? Больше мне просить не за кого. Семьи нет, детей Богиня не дала, да и к лучшему оно. От свиньи голуби не родятся...
Ненависть сидит внутри. Она горячая, она темная и болезненная. Но ненависть эта не к несчастной обреченной девчонке. Ненависть к тем, кто походя сломал мою жизнь.
Муж.
Свекровь.
Михайла.
Могла бы — горло бы перегрызла... ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУУУУУ!!! До воя, до крика, ненависть кипящей кислотой растекается по жилочкам, въедается чернотой под кожу, застилает глаза...
Верея о чем-то сосредоточенно размышляет. А потом...
— Не знала б я, Устинья Алексеевна, что ты царица, сказала б — одна из нас. Есть в тебе Матушкин огонь. Неуж не чуяла?
Я пожимаю плечами.
— Нет. Должна была?
— Может, и не могла... если только сейчас раскрылось, — бормочет девчонка. А потом... потом ее глаза вспыхивают огнями. — Скажи, матушка-царица, а отомстить тебе не хочется?
Еще часом раньше я бы покачала головой.
Ничего не хочу. Только покоя. Только тишины...
А вот сейчас... когда болит все тело, когда валяется на полу разорванная рубаха, когда в камере нестерпимо воняет мужиком, до которого я б щипцами не дотронулась...
Месть?!
Что бы я отдала за месть?
И приходит понимание.
Все бы отдала. Все и еще немножечко, только вот отдавать некому.
— Хочется. Только что я могу сделать?
— Ты — ничего. И одна я ничего. А вот вместе...
— Вместе? В этом месте... в монастыре...
— А это и неважно. Это последние несколько десятилетий монастыри камерами стали, а до того иными были. Достанет тут нашей силы. Ты только согласись!
— На что?
Верея смотрит шальными глазами.
— Я, Устинья Алексеевна, не царица. И рядом не стояла. А вот ты... смогла б ты все поменять, если на то воля Живы будет?
Я невольно задумываюсь.
— Все поменять?
— Дай руку, — отчеканивает Верея. И протягивает свою через прутья решетки.
Коридор узкий, мы соприкасаемся самыми кончиками пальцев. И на них начинает вдруг разгораться золотистое сияние.
— Не двигайся, — командует Верея. — Как на воле окажешься, найди любую волхву. В храм Живы сходи, она все объяснит. Я, последняя волхвица Живы, отдаю свою жизнь, смерть и посмертие! Матушкину силу отдаю, сестер силу отдаю, я последняя, я право имею! Отдаю для Устиньи Алексеевны! Пусть повернется КОЛЕСО!
Вспыхивает яркий золотой свет.
Я зажмуриваюсь, но даже сквозь зажмуренные веки вижу... или знаю...
Два тела сейчас осыпаются мелким черным пеплом.
Нас не сожгут завтра.
Мы уже умерли. Сегодня. Сейчас.
И это совсем не больно...
Чей-то голос словно сказочку рассказывает.
— Жила-была девочка. Умненькая и добрая. Матушку и сестер любила, батюшку и брата уважала и побаивалась. Хорошая такая девочка, правда, Устинья? Выбор отцовский покорно приняла, мужу ни словом не перечила, свекрови подчинялась, сердце свое на части когтями рвала, а все ж через покорность ту преступить не смела. Два раза жизнь свою повернуть не насмелилась, в чужие руки выбор отдала, да и руки те недостойными оказались. Себя сгубила, других сгубила, твоя то вина! Твоя! Ты покорствовала, а другие зло творили, ты видела, а не препятствовала. Девочка всю себя отдала, силы Живы отдала, Искру богини отдала, всю себя для тебя сожгла. А ты... Что ты выберешь? что сможешь? Ты сейчас на перепутье дорог, Устинья Алексеевна, тебе решать, тебе выбирать. Как сделаешь, так и будет. И больше шанса уж никто не даст.
Выбирай, Устиньюшка. Выбирай...
Ненавистное имя хлещет, ровно кнутом. Устинья кричит, отчаянно и яростно — и черный огонь под сердцем вспыхивает. Вспыхивает, обжигает, выдергивает ее в реальность.
— Устя! Устинья! Да что ж за горе такое с девкой?! Вот ведь недоладная...
Устя не открывала глаз.
Молчала, ждала. Чего? А она и сама не знала. Вроде как помнилось все отчетливо.
Жизнь помнилась, длинная, страшная, темная.
Смерть помнилась.
Даже Верея помнилась хорошо, и вспышка золотого и черного в ее глазах, вспышка, которая захватила и понесла... куда?
