Лекарю Фёдор собирался отсыпать серебра, чтоб не гневался. Ну и на будущее — вдруг пригодится?
Устя потирала пальцы нервным движением.
Ожог почти прошел.
Сама себя она лечить не могла, но и раны, и царапины, и ожоги — все заживало сейчас на ней гораздо быстрее.
Но какова наглость!
Явиться, записку ей подсунуть...
Черный огонек ровно и уверено согревал ее под сердцем. Устинья не чувствовала себя в безопасности, но ей было, определенно, спокойнее.
Она обязана с этим справиться.
Она все сделает.
Только бы понять еще, что ей надобно сделать, чтобы история не повторилась. Как поступить? Как?!
Жива-матушка, помоги! Наставь меня на путь истинный...
Как же тяжело.
Как сложно...
Устя в этот вечер долго не спала. Сидела у окна, перед лучиной, пряла шерсть, думала о своем. И знать не знала, что в темноте на ее окно смотрит человек, которого тянет к ней с необоримой силой.
Смотрит, жадно облизывается...
Моя будешь...
Только моя!
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Мне очень не понравился визит Фёдора. Очень.
Когда я пытаюсь вспомнить нашу жизнь — ТАМ, все помнится странно. Словно сквозь кисею.
Или это я тогда так все воспринимала? Что-то не видела, не замечала, не понимала?
Могло быть и такое.
Не стану отрицать, я действительно была дурочкой. Но сейчас я вижу ясно. И уверена, что заинтересовала Фёдора. Я знаю этот его взгляд. Так он смотрел только на то, что хочет. Хочет получить, удержать, присвоить...
На меня?
Мне кажется, не смотрел. Но я и так была его собственностью. Женой, таким же имуществом, как плеть, как рубаха.... У меня не было ни своей воли, ни своих желаний.
Почему?
Почему я так равнодушно к этому относилась?
Не понимаю...
Я помню все, что со мной происходило. Остро помню свою любовь, свою потерю, свою боль. Но почему... почему я была тогда так равнодушна? Словно на мне пелена лежала?
Потом ее сняли. Сорвали силой, и я ощутила мир, словно голой кожей.
Когда сейчас я вспоминаю прежнюю себя, я испытываю острую жалость к той девочке. Я постараюсь не повторить ее путь.
И все же...
Если я тогда была такой же, как сейчас, почему я не была нужна Фёдору? Потому что и так ему принадлежала? Или... потому, что я стала другой?
Я мало знаю о своей силе. Но может ли посторонний человек ее ощутить?
К примеру, батюшка в храме?
Это я скоро узнаю. В храм-то идти придется, и исповедаться, и причащаться. В крестовую я захожу спокойно, и ничего не ощущаю, но может ли что-то ощутить священник?
Посмотрим.
Мог ли что-то ощутить Фёдор?
К примеру, тогда он чувствовал силу спящую, кровь — дремлющую, а это совсем не то, что сейчас? Сейчас, когда кровь во мне проснулась и заговорила о себе?
Тогда он меня присвоил и успокоился...
Как было тогда? Я ведь и не знаю толком. Он просто увидел меня на ярмарке, потом с отцом разговоры были, потом на отбор я приехала, к другим девушкам. На Красную Горку свадьба была...
Но если заслали сватов, значит, он это одобрил, допустил, захотел сам. Позволил себя уговорить, в конце концов? Я же помню разговоры боярышень, шипение сенных девушек...
Царевича хотели еще три года назад женить, как в возраст вошел, да он уперся. И брат дозволил ему пока не жениться. Пусть погуляет парень.
Потом увидел меня на ярмарке, что-то почувствовал — и согласился на свадьбу. Допустим.
Но почему тогда Фёдор со мной так обращался? Потому что надеялся на пробуждение силы моей, а она и не собиралась этого делать? Или еще дружки-советчики помогли? Тот же Михайла?
Могло быть и такое.
А сейчас он чувствует проснувшуюся силу, и заинтересовался.
Надо ждать сватов?
Или...?
Я как в тумане, я не знаю, что и как делать, куда идти, какую дорогу лучше выбрать. Я знаю один вариант будущего, в котором две нити полыхнули — и осыпались черным пеплом. Но может быть и так, что остальные дороги приведут к этому итогу.
Что ж.
Дорогу осилит идущий. Идущий, падающий, ползущий на коленях и локтях, цепляющийся зубами за траву, перекатывающийся с боку на бок... тот, кто будет сидеть, сложа руки, и жаловаться на судьбу, останется на том же месте, безмолвным памятником самому себе. И кости его разнесут ветер и птицы. А тот, кто сможет дойти, пусть и израненный, обязательно получит помощь.
Я смогу.
Не только ради себя.
Ради своих, родных и близких, любимых и единственных, я поползу на коленях даже по раскаленным углям. Может, я чего-то и не знаю, но постараюсь не упустить наш шанс.
Спасибо тебе, Верея Беркутова.
Ты для меня все сделала, что могла. Теперь моя очередь.
— Государь, негоже так-то!
— Макарий, ты мне тут посохом не стучи, — не выспался Борис, а впереди еще работы много. Кой дурак придумал, что править — удовольствие?
Воз это!
Тягло!
Тяжелое, муторное, через силу влекомое... падаешь иногда от усталости, а выбора-то и нет. Тащить приходится.
А еще людей мало, еще воруют много, еще врут... это-то завсегда. Мастера приписок и подчисток! С-сволочи!
Можно подумать, ты той бумагой людей накормишь!
