— Маменька, ты у меня молодая и красивая. Самая лучшая. Тебя с боярышнями рядом поставить, никто и не догадается, что у тебя сын есть.
— Льстец, — улыбнулась царица, сына по руке погладила. — Феденька, жениться бы тебе.
— Маменька...
— Понимаю, абы на ком не хочется. Так я тебя и не уговариваю. Скажи, а по душе ли тебе боярышня Заболоцкая? Устинья?
Фёдор словно конь на скаку остановился. У него кажется, даже лицо сплющилось.
— Маменька? Ты... откуда?
— Знаю откуда? Дядя твой рассказал, что заинтересовала тебя боярышня. Неуж это такой секрет?
Фёдор поморщился.
Секрет, не секрет... понятно же. Дядя — человек подневольный. Это Руди сам решает, что сказать, о чем промолчать. А дядя, что та глина, в любых руках поддаваться будет.
— Я сам хотел сначала посмотреть. Подумать.
Любава кивнула.
— Прости дядю, не со зла он. И я не со зла. А все-таки, что ты о ней думаешь?
— Не знаю, — сознался Фёдор. Днем раньше сказал бы он, что нравится ему Устинья. Что сильно нравится, может, и люба она ему. А сейчас... вспомнил Элизу — и словно мертвечиной повеяло. — Не знаю, маменька.
— А как узнаешь, так скажешь мне?
— Конечно, маменька.
— Я тогда пока с Борисом поговорю, чтобы разрешил он тебе жениться.
— Про Устю скажешь?
Устю.
Это сказало царице больше, чем час рассказа. Ежели она уже для него Устя... значит, думал он о ней, примерял уже, загадывал. О чужом человеке, о безразличном, Федя не сказал бы так.
Можно с Борисом поговорить.
— Не скажу пока, Феденька. Ни к чему. Там еще Маринка его, ей такое знать не надобно. Попортят еще девку.
И снова впилась глазами.
Фёдор так и дернулся, вспыхнул, кулаки сжал.
Да, зацепила его эта Устинья. А царица ее видела, девушка правильная. Спокойная, рассудительная, вроде как покорная... она еще разузнает, но для ее сына — в самый раз. И прекословить не будет, и верховодить не попытается. Как была Любава главная для сына, так и останется. Это правильно.
— Думаешь?
— Уверена я в том. Для Маринки твоя свадьба поперек сердца будет. Она будет, что змея ядовитая... да все равно я хитрее. Поговорю я пока про твою свадьбу, чтобы Борис разрешил сватов заслать. А имя потом назову.
— Хорошо, маменька. Делай, как лучше будет.
— Сделаю, сынок. Ты знаешь, люблю я тебя, ничего тебе во вред не допущу.
— Знаю, маменька.
Любава гладила сына по волосам, и думала совсем о другом.
А когда б ты знал, сынок, каким трудом ты мне достался, какой болью, каким отчаянием...
Не надобно тебе о таком даже задумываться. И знать не надо, ни тебе, ни кому другому, м хватит и того, что ты у меня есть, а у Россы — будешь. Будешь ты ей править, все для того сделаю, я-то знаю, как для всех лучше будет...
Аксинья над вышивкой грезила, когда в светлицу бабка вошла.
Так-то Агафья прабабка, конечно. Но век бы Аксинье ее не видеть! Не любила она Агафью за ее внимательные глаза, за злой язык... за то, что Агафья тоже ее недолюбливала.
— Сидишь? Ворон считаешь? Много ли пролетело?
— Прабабушка? С приездом тебя, — Аксинья хоть и стискивала кулаки, а встала, поклонилась.
Агафья подошла поближе, вгляделась.
Нет, тут смотреть не на что. Сила не проснулась, душонка как была мелкая и завистливая, так и осталась. Сразу видно, злится Ксюха на Устинью, злится — и поделать ничего с собой не может. И не хочет. Ей и так живется.
— Ну-ка, иди сюда. Опрыщавела вся, веснушками в три слоя пошла. Да не красней ты со злости, я не просто так. Вот тебе мазь, будешь на ночь лицо умывать и ей натираться. Все пройдет через месяц, как и не бывало.
Аксинья за эти слова мигом прабабку простила.
— Бабушка! Ой, спасибо тебе!
— Не благодари. А нос мажь почаще, прыщи да веснушки девицу не украсят. Не сватался еще никто?
— Нет, бабушка.
— Поговорю я про то с Алешкой. Ты уж заневестилась, скоро сарафан на груди порвется. А ты сидишь, лавку протираешь.
Обида была забыта и окончательно. Кстати, грудь у Аксиньи была больше, чем у Устиньи, и девушка этим очень гордилась. Сарафаны обуживала в груди, вышивкой подчеркивала, внимание привлекала, бусы носила...
— Поговори, бабушка. Вот хорошо было бы...
— Поговорю. И с Устиньей не ругайся. Поняла?
Аксинья нахмурилась.
— Бабушка...
— Ты помолчи, да послушай. По обычаю-то старшую вперед младшей выдают. Да у нас не вполне так получилось, ты в возраст вошла, а Усте бы еще дома посидеть. Будешь скандалить — я с отцом твоим ничего поделать не смогу. Он мне первый и скажет — чего тебя замуж выдавать, когда ты со своей дурью ничего поделать не можешь.
На дурь Аксинья обиделась.
Но... выйти замуж вперед Устьки?
Это стоило прикушенного языка.
— А... за кого?
— А кто посватается и по сердцу придется, — усмехнулась Агафья. — Поняла? Или пришелся уже кто?
Аксинья покраснела.
Пришелся...
Да только вот...
— Бабушка...
— Не хочешь — промолчи пока. Потом расскажешь, как время придет, — кивнула Агафья. Развернулась и вышла, оставив Аксинью в мечтах.
Услышала боярышня ровно то, что и хотела.
Бабушка за ее замужество.
Она поможет уговорить отца.
Аксинья уже тоже согласна.
