— А и откушаю, — согласился боярин. — Подобру ли, поздорову?
— Благодарствую, боярин. Вроде тихо все...
— Как жена? Как дочери?
— Эмммм, — замялся Алексей Иванович, который начал понимать, куда дело идет. И вывернулся. — Я сейчас стол прикажу накрыть, да пусть посидят с нами, когда не против ты, боярин.
Платон Митрофанович расплылся в улыбке, подтверждая предположения хозяина.
— Рад буду, Алексей Иванович. Ну, веди, показывай, цветы твои необыкновенные. Чай, наши-то боярышни краше заморских. Бывал я в той Франконии, так, не поверишь, на врага без страха ходил, а там с визгом позорным бежал.
— Не поверю, боярин. Что ж такое случилось?
— Так принято у них прически на головах наворачивать. Такие, вроде башен. И мукой их посыпают, для красоты. Надобно, чтобы волосы белые были.
— Как у старух, что ли?
— А у них мода такая. Но это-то что! Начал я с одной дамой там любезничать, хороша, чертовка. А у нее из прически — мышь выглядывает!
— Ох, мама родная!
— Я так с визгом и отскочил. Думаю, кто ее знает, что еще и откуда вылезет! А потом-то мне как есть объяснили. В баню они не ходят, тело тряпками уксусными протирают, а голову и вообще не моют. Только спицей особой чешут, когда сильно чешется. Вот, в прическах мыши и заводятся.
— Дикие люди!
— Как есть — дикие! То ли дело наши красавицы! И румяны, и полнотелы, и мыши из них не выбегают...
— И то верно, боярин.
— Платоном зови, чего нам между собой чваниться?
— Да и ровесники мы... меня Лексеем обычно кликали.
Бояре переглянулись.
Платон Митрофанович давал понять, что пришел, как друг. Алексей Иванович это понял, и тоже сделал шаг вперед.
А вот и обеденная зала. И три красавицы... ох, а ведь и правда — красавицы! Глаз не отвести!
— И таких-то царевен ты, боярин, у себя прячешь? Да в том же Лемберге к ним бы короли сватались! Дрались бы за право ручку поцеловать! Королевны! Лебеди, жар-птицы сказочные!
Боярин Заболоцкий с приязнью поглядел на жену.
Хорошо хоть — успела. И переодеться, и наряды нашла, и улыбается, вот... а ведь и правда — хороша! Глаза у нее ясные, серые, почти голубые. Светлые-светлые. И лицо совсем молодое, и фигура статная, почти девичья. Отвык он от супруги-то!
Пригляделся, привык. Она то с одними хлопотами, то с другими, а ведь красавица! До сей поры красавица, куда там дворовым девкам! Статная, с улыбкой, Платону Митрофановичу кубок подает, как по обычаю следует.
— Откушай, боярин.
Боярин глоток сделал — и все выпил.
— Ох и мудра ж у тебя супруга, Лексей Иваныч.
— За то и выбрал, Платон Митрофаныч, за то и люблю ее...
И на супругу поглядеть. Мол, что такое-то?
Супруга покраснела, а мужу на ухо и шепчет.
— Положено вина наливать, так я не стала. Вам еще о важных делах говорить, я кваску плеснула.
Умничка.
Платон Митрофанович сидел за столом, и боярышень разглядывал. Ну, какая тут Федьке полюбилась? Говорил, старшая. Устинья.
Вот, сидит, по левую руку от отца.
Младшая рядом с ней. И сразу видно, кто тут умнее.
Старшая смотрит спокойно, голову держит ровно, молчит, правда, но видно, это не от застенчивости или глупости. Просто молчит. Не желает привлекать к себе лишнего внимания, вот и все.
А младшая уже и ложку уронила, и кусок рыбы, и гречкой обсыпалась, ойкнула, покраснела, получила злобный взгляд от отца, замерла, ровно статуй грекский...
И если их сравнивать, младшая — как половинка старшей. Вдвое хуже. Когда б Платону выбирать, он бы тоже старшую предпочел. А вот для племянника...
Тут и не знаешь, что лучше, что хуже.
Фёдор сам ума невеликого, а вот какая жена ему нужна? Когда она умная будет да хваткая, потерпит ли она царицу Любаву? А то ведь будет Феденька, как меж двух берез болтаться, одна в одну сторону тянет, вторая в другую. Умные бабы — они такие, не всегда промеж собой договорятся.
Вторая девка — та попроще. Ей управлять легко будет, она будет в тереме сидеть, да и лишнего слова не вымолвит. Но Фёдору нравится не она. Да она и похуже.
Платон Митрофанович, как настоящий мужчина, таких мелочей, как цвет волос — глаз — платья, украшения — подвески — кольца не разбирал, потому и вывод делал обобщенный. Старшая краше. Младшая так себе. Фёдор просил поговорить о старшей.
Платон и поговорит.
Сначала с боярином, потом с боярышней, хотя бы и в присутствии ее отца. Посмотрим, что ты за птица такая, боярышня Устинья.
Прошлась царица Любава по горнице, глазами сверкнула гневно. Женщина, перед которой она расхаживала, на царицу без интереса смотрела.
Ходит тут она себе и ходит... сидела, в окно смотрела.
Надоело Любаве гнев показывать, сорвалась она.
— Ты чего сидишь, молчишь?
— А ты ни о чем и не спрашивала.
— Кому это надобно!? Кто Федьку погубить хочет?!
— Да кому он нужен-то, покамест не женат?
— Я бы о Борьке подумала, но там... не допустил бы Борька двух осечек, глупо это!
Женщина плечами пожала.
Глупо — так глупо, ей ли спорить?
— Ладно, — остановилась Любава. — Есть такая боярышня Заболоцкая на Ладоге. Устинья. Надобно мне, чтобы ты на нее посмотрела.
— На ней Федьку оженишь?
