Любава кое-как пыталась сына в чувство привести.
Получалось плохо. Но когда в ход пошли нюхательные соли, Федя не выдержал. Расчихался, глаза приоткрыл...
— Феденька! Приходи в себя, сынок! Надобно!
Федя глаза открывал, как из омута выплывал. Черного, жутковатого...
— Маменька?
— Федя, с тобой все хорошо? Что она с тобой сделала?
С точки зрения боярина Платона, с Федей-то ничего не случилось. А вот с девушкой...
— Фёдор, ты что помнишь-то?
Голос боярина словно какую-то плотину прорвал. Фёдор огляделся, наткнулся взглядом на обрывки девичьей рубахи — и лицо руками закрыл.
— Ох!
— Это не впервой? Такое? — озарило боярина.
Фёдор ссутулился еще больше.
Любава рот открыла, да тут же его и закрыла. А боярин приказал со всей строгостью.
— Рассказывай, Федя.
— Рассказывать нечего, — глухо отозвался царевич. — Было однажды. Руди порадеть решил...
— Еще и Руди?
— Он мне такую же девку подсунул. И... случилось. Тело он потом вынес, никто ничего плохого и не подумал. Татей ночных обвинили.
— Та-ак... только один раз?
— Да.
— И тоже... она тоже рыжая была?
Фёдор голову вскинул и на дядю посмотрел недобро.
— Она тоже была на Устю похожа. Но — подделка!
Боярин даже опешил. А Фёдор добил.
— Не знаю, что себе Руди думал, что ты думал, боярин, но больше я такого видеть не хочу.
Платон только квакнул. Будь он один, кто знает, чем дело бы кончилось. Но царица себя в обиду не дала. Уперла руки в бока, как купчиха с ярмарки, и на сына уставилась. В упор.
— Феденька, а когда женишься, ты Устинью свою так задушишь?
— Не задушу, — спокойно ответил Фёдор.
Возбуждение прошло, и теперь парня охватило равнодушие. Так что отвечал он спокойно и рассудительно.
— Ты в том уверен?
— Уверен, маменька. Я себя помню... почти. Я так озлился из-за подделки... не Устинья это! понимаешь, не Устя! Другое, чужое, не мое! Руки сами сомкнулись! А когда с обычной девкой, такого не случилось. Мы с Руди проверили!
— Вот как...
Платон Митрофанович не знал, что делать.
Хотя...
Ежели по Правде, то за убийство холопки вира полагается. Но и только. Хорошо, заплатит Фёдор ему несколько рублей серебром, чай, не обеднеет. А дальше что?
Ему ведь за это больше и не будет ничего. Разве что Борис прогневается, бояре косо смотреть будут... А больше и ничего такого. *
*- по Русской Правде так и было. Вира за убийство холопа — и свободен. Разница только в размере виры. Но Фёдор, как царский брат, мог убивать практически безнаказанно. Прим. авт.
— А коли так... изволь мне помочь, племянник. Али мне слуг кликнуть и приказать из твоих покоев мертвое тело вынести? Ладога сплетнями полнится, мигом до твоей Устиньи добегут...
Фёдор побледнел.
А вот об этом он не подумал. Сможет ли он все объяснить Усте?
И как она смотреть на него будет?
— Не смей! — выдохнул он.
Рот искривился, руки напряглись... сейчас кинется.
— Не буду. И запомни, племянник. Я-то молчать буду. И матушка твоя молчать будет. А вот кто другой — не знаю.
— Руди молчит.
— Руди тоже виновен в смерти той девушки... кто она была?
— Не знаю... какая-то лембергская девка. Лиза, кажется... Я потом ее семье денег дал.
— Ясно. Так вот, когда не хочешь, чтобы о тебе черные слухи пошли, изволь помочь.
— А ты, дядя... маменька, это ведь вы оба затеяли?
Любава Никодимовна вздохнула.
— Мы как лучше хотели, сынок.
— Знаю. Только впредь так не делайте никогда.
Любава и не собиралась. Из этой беды выбраться бы.
И с Руди она поговорит. О таких вещах она знать должна! Обязана! Много на себя взял Истерман, окорачивать пора!
— Уверен ты насчет Устиньи, сынок?
Фёдор еще раз кивнул.
— Матушка, я потом пробовал... неважно. Такое у меня только когда я понимаю, что обмануть меня хотят. Что не она это, а кто-то под нее подделывается. А когда я знаю, что не Устинья это, все в порядке. Мы с Руди проверяли.
Счет к Руди увеличился. Царица зубами скрипнула...
— Феденька, мы сейчас никого звать не будем. Ты себя как чувствуешь?
— Лучше. Эта хоть руки мне не подрала. И то радует.
Руки и правда были целы. На груди пара царапин, но это так, мелочи.
— Тогда одевайся, Феденька... то есть одежду поправь, и иди с дядей. Помоги ему тело вынести, да и возвращайся.
Фёдор кивнул, послушно подтянул штаны, затянул ремень, и отправился вслед за боярином. Тело и правда надо было убрать.
А царица, оставшись одна, упала на колени перед иконами.
— Господь наш, Творец и защитник...*
*- вольная импровизация автора, не начало молитвы. Прим. авт.
Как-то молиться было тяжеловато.
Мысли кружились и вспыхивали огнями. Обжигали и замораживали одновременно.
Неужели это — за ТОТ грех?
Неужели это расплата?
Из ненаписанного дневника царицы Устиньи Алексеевны Заболоцкой.
Я сделала все, что могла.
Фёдор меня видел и заинтересовался. Бывшего мужа я знаю. Когда б я ему глазки строила, да хихикала, он бы ко мне мигом интерес потерял. Не нужно ему то, что легко достается.
Ему то подай, что просто так не получишь.
Когда б он от меня отказался и ушел, я бы порадовалась. Но — и в этот раз события не изменились.
Почему я его привлекаю?
