– Пожалуйста, разуйтесь. Честное слово, никогда не понимал манеры ходить по дому в уличной обуви. Особенно в наших краях.
Не наклоняясь, я снял ботинки, прижимая задники носками. Переступил на узкий коврик и почувствовал неловкость, словно вместе с обувью лишился защиты.
Медсестра оказалась старая и толстая. Она ждала меня в небольшом белом кабинетике по соседству с гостиной. Я послушно отлил в баночку, сел на стул, положил руку и улыбнулся, глядя, как расширяются глаза старухи.
– Доктор Саймон! – заголосила она. – Доктор Саймон!
Тот вошёл, набросил на плечи белый халат и спросил:
– Что случилось?
– Кого вы привели, доктор Саймон! Вы видели его руки!
Старуха думала, что шепчет. Доктор бросил на моё предплечье короткий взгляд и спросил:
– Что вы, Марта, неужели не попадёте в вену? Мне кажется, всё не так сложно, как было вчера с Джейн.
– Но доктор…
Доктор поднял бровь, и старуха заткнулась, раздражённо протёрла мне кожу спиртом, затянула жгут, велела сгибать и разгибать пальцы, а потом всадила шприц. Доктор во время этой процедуры оставался в кабинете, и выражение лица его было совершенно безмятежным. Даже взбесил.
***
Он отвёл меня на второй этаж, показал ванную и дверь в комнату. Пояснил:
– У меня не так часто бывают гости, поэтому заранее прошу прощения за скромные условия. Это всё, что я могу сейчас предложить. Чистое полотенце в шкафу.
Ванна оказалась старая, медная, на ножках. Заткнув её пробкой, я выкрутил вентиль крана горячей воды, и только потом немного долил холодной. Стянул одежду и погрузился в воду, опустился так низко, как смог, до подбородка. Озноб колотил сильно, стучали зубы. Подумалось: рановато. Или уже нет? В комнате, отделанной простой серой плиткой, кроме этой самой ванны, маленькой раковины с полкой для зубных щёток, унитаза и деревянного шкафа ничего не было. В том числе – часов. Так что я понятия не имел, сколько уже времени, как давно мёртв Роберт.
Съехав по стенке ванны ещё ниже, опуская в воду лицо, я мысленно повторил это отчётливо: «Роберт мёртв».
Роберт, Робин, Роб, Бобби (он готов был убить за это сокращение). Вынырнув и расплескав по полу воду, я обхватил себя за плечи.
Мысль о смерти Роберта вытаскивала откуда-то из моих внутренностей целый клубок чувств. Они копошились как змеи и жалили не хуже. Я был счастлив, что Роберта больше нет. Я чувствовал себя без него потерянным, ненужным и совершенно разбитым.
Если нет Роберта – то что осталось от меня? Всё, чем я был, чем себя считал – это Роберт.
Сегодня утром он дописывал последние штрихи картины, добавлял блики, контуры. Я уже не позировал, а просто слонялся вокруг.
– Я напишу с тебя Люцифера, – сказал Роберт, не прерываясь.
Не удивил. На картине, которую он заканчивал, я был сразу в двух образах – Иисуса и Иуды. Роберт объяснял: «Это придумал ещё да Винчи. Вернее, у него это вышло случайно. Один и тот же натурщик, одно и то же лицо, но какая чудовищная разница». Я был на всех картинах библейского цикла Роберта. Он утверждал, что у меня «библейское» лицо.
– Ладно, – сказал я. – но не вздумай заставить меня красить волосы в чёрный.
– Я побрею тебя налысо, – сообщил он, и, не будь я под кодеином, обязательно возмутился бы. Но мне было сонно, лениво, спокойно, так что я промолчал, зашёл ему за плечо и принялся смотреть за работой.
А сегодня он мёртв.
Озноб не прекращался, и я сам не понял, когда по лицу потекли слёзы. Плечам было больно, так сильно я впивался в них пальцами. Под веками мелькало лицо Роберта – то искажённое творческим восторгом, как во время напряжённой работы, то перекошенное от страсти.
Я ненавидел Роберта, его бесконечную болтовню круглыми сутками, вонь растворителя, бабский глупый скулёж. Но я рыдал по нему и никак не мог остановиться.
Из ванны я вылез, только когда вода остыла. Даже не стал как следует ополаскиваться, просто вытащил пробку и вышел, ещё больше заливая пол. В шкафу, правда, нашлась стопка чистых белых полотенец. Я взял сразу два, завернулся в них и побрёл, шаркая ногами, в комнату.
Наврал доктор про скромные условия. Нормальная комната оказалась: кровать, накрытая шерстяным одеялом, аккуратная такая, с вытащенной наверх белой подушкой, платяной шкаф, тумбочка, ночник. В углу – маленький стол со стулом, под ним – ночной горшок. Занавески на окнах. Сдавай он такую в Лондоне – получал бы фунтов по шесть в неделю.
Я скинул полотенца кучей на пол, откинул покрывало и понял, что кровать застелена чистым бельём. И нашёл грелку. Сначала хотел было выкинуть её прочь – что за стариковские фокусы, – а потом обнял двумя руками, прижимая к груди, съёжился в комок под одеялом и замер.
К чёрту Роберта.
Вернусь в Лондон – первым делом куплю себе костюм от Джона Стивена. И новые «Левисы». Роберт запрещал мне даже смотреть в сторону модной одежды, которую называл дешёвой дрянью – требовал, чтобы я вечно носил прямые брюки и рубашки. Говорил, мне так больше идёт. Отстригу волосы. Нарочно. Буду слушать «Роллингов» вместо навязших на зубах Орфа и Вагнера.
А слёзы всё лились, мочили наволочку.
***
