К тому времени как надежд не осталось, Соня два года была замужем – отыгрывать назад поздно. Слышала от родни, что мать сокрушалась, что поломала тебе жизнь. В любом случае ты должен ее понять и простить. Когда человек одержим идеей, он не отличает хорошее от плохого.
Наверное, мама и вправду была похожа на Марию Ивановну Гоголь. Как и та – страшная фантазерка, выдумщица, впрочем, что я изобрел пароходы, она не объясняла. Хотя мама и Косяровский были ровесниками, отношения их тоже во многом напоминали роман родителей Гоголя. Мама была любима с малых лет и знала это. Взрослые при мне рассказывали, что Косяровский, еще пятилетний, с большим знанием дела ухаживал за будущей невестой. Летом в поле собирал красивые букеты цветов и галантно их преподносил. Всегда подавал руку, когда избранница – еще маленькая девочка – поднималась по лестнице или хотела взобраться на качели. Как взрослый благовоспитанный кавалер, неспешно прогуливался с ней по саду.
Кормчий часто рисует Небесный Иерусалим. Город, будто ковшом, накрывает высокую гору. На мой вкус, куполам и колокольням церквей на набросках не хватает легкости, они поднимаются вверх тяжело, уступами. На переднем плане, как правило, река, а справа и чуть позади высокое ветвистое Древо Жизни. Кормчий – хороший рисовальщик, у него твердая рука, но здесь он будто не доверяет себе. Бог знает зачем все рисунки спасительного города делаются в больших разлинованных тетрадях, пропорции и размеры высчитываются по клеточкам, скаты крыш он проводит по линейке, а купола церквей намечает циркулем. Солнца нет, стекла не бликуют, а колокольни не отбрасывают теней, свет мягкий, ровный, и откуда он идет – непонятно. Из-за света, не меньше, чем из-за расчетов, у меня ощущение, будто я вижу не место, которого мы все и из последних сил надеемся достичь, а обычный, сделанный для института архитектурный чертеж.
Словно не чувствуя, что то, что он рисует, меня смущает, кормчий всякий раз зовет смотреть, что получилось. Глядя на свой набросок, он смягчается, даже, кажется, утешается, будто всех нас и вправду ждет этот Город и ворота его открыты. Любые мои вопросы для него радость, на каждый он охотно дает пояснения. Впрочем, я давно уже задаю их из вежливости. Самое важное на его рисунках повторяется под копирку. В центре – гора, на которой выстроен спасительный Город. Это гора Мориа, иначе – Храмовая гора, на ней прежде стоял Храм Соломона. На той же горе однажды, положив камень под голову, уснул Иаков, и здесь во сне ему явилась лестница, ведущая в Рай. Здесь же впервые вступил на землю изгнанный из Рая Адам. То есть в этом месте по-прежнему земная юдоль, будто пуповиной, соединена с небесными чертогами. Все храмы кормчий рисует с высокими классическими портиками и колоннадой, выступающей прямо на паперть. Небо символизируют купола церквей, их и поддерживают колонны. В набросках кормчего всё правильно: здание Мира, очищенного от скверны, наверное, и не может быть другим.
Кормчий, когда я спрашиваю, почему на его рисунках нет теней, отвечает, что им неоткуда взяться. Город вознесен выше солнца, освещен он облаком Божественного присутствия. А этот свет теней не дает.
Часть своих писем мать так мне и не отправила. Вчера разбирал ее бумаги, оказалось, она до конца верила, что допишу «Мертвые души». Гадала, придумывала, что из «Синопсиса» войдет в третий том, главное – не изменю ли финал.
Я уже вам говорил, что в неполные четырнадцать лет, дело было в тридцать четвертом году на даче в Щербинке, мать после ужина завела со мной разговор, к которому, по всей видимости, готовилась. Начала с того, что, возможно, я слышал про убеждение, что, буде наш предок, Николай Васильевич Гоголь, завершил поэму «Мертвые души», дописал вторую и третью ее части, многое в России пошло бы иначе. Добавила, что оно разделяется всеми нашими родными. С этим, продолжала мама, связаны неоднократные, к сожалению, неудачные попытки родни довести его труд до конца, найти ответы на вопросы, которые Николай Васильевич поставил, но которые разъяснить и растолковать сил ему не хватило.
