А рядом был Станислав Решевский. Нет, его никто не может упрекнуть в предательстве по отношению к Волкову. Стас был рядом как друг, и в первую очередь – друг Олега. Он считал своим долгом заботиться об оставшейся в горе жене товарища и делал это, я верю, бескорыстно. Так уж случилось… И если есть в этой истории чья-то вина, то вина, бесспорно, моя.
…В тот вечер, когда я пришла впервые в мореходку на танцы, они оба увидели меня, разыскали мою подругу Ольгу и упросили ее представить их мне. Первым пригласил меня Решевский, он опередил Олега, и тот стоял, насупившись, злился, и только, встречаясь со мной глазами, натянуто улыбался.
Они провожали меня вдвоем. А когда вернулись в училище, Олег потребовал, чтоб Стас ко мне больше не совался. Решевский заспорил, но Волков не отступал, и Стас дался. Потом он говорил, как клял себя за это, да было поздно…
На танцы в училище я больше не ходила и совсем забыла про этих парней.
Наступил день моего рождения, но надвигалась и защита диплома. Мы с Ольгой праздник решили отметить скромно: она, жених ее Петя и я.
Петя задержался, мы сидели вдвоем за накрытым столом, и тогда пришел Волков.
Ему открыла Ольга и провела в комнату.
– Здравствуйте, – сказал Олег. – Пришел поздравить…
До сих пор не ведаю, как он узнал об этом.
Тогда мы и зажгли свечи, их принес Волков, по числу прожитых мною лет.
Потом Волков сказал:
– Кончаю училище, девочки. Надо женою обзаводиться…
Ольга засмеялась:
– Чего-чего, а невест у нас в институте… Хоть завтра подберем.
– Нет, – сказал Волков, – уж если жениться, то на одной из вас.
Я спросила:
– А нельзя ли сразу на обеих?
Но Олег даже не посмотрел в мою сторону. Он достал из кармана коробок со спичками и вытащил из него две штуки.
– Испытаем судьбу, – сказал Волков, – пусть жребий решит, кто из вас будет моей женой.
С этими словами он спрятал руки со спичками под стол.
Ольга рассмеялась. Было смешно и мне, и только непонятный холодок возник в груди, но быстро исчез.
– Которая вытащит спичку без головки – та и будет моей женой, – сказал Волков и протянул кончики зажатых между пальцами спичек мне.
Я вытянула спичку без головки. Волков вскочил, позади упал стул, Ольга захлопала в ладоши, а я…
Уже на второй день после свадьбы он рассказал мне, как обломил обе спички и потому сам определил решение «судьбы».
– Делаю вам официальное предложение, – сказал Олег. – Свадьба через полтора месяца, после «госов». Все детали предлагаю обговорить наедине.
Тут Ольга надулась, но пришел Петя. О предложении Волкова не вспоминали.
Он сам об этом напомнил.
– Вы слишком торопитесь, Олег. Нельзя же так, право…
– Хорошо. Я подожду. До завтра.
И завтра он действительно пришел. Стал снова меня уговаривать. Я молчала, а он говорил, говорил, и слова его словно обволакивали, дурманили голову… Никогда он больше не был таким красноречивым…
А ведь Волков мне совсем не нравился, правда, потом я, кажется, даже любила его…
Потом, тогда… И все это в сочетании со словом «любовь», в сочетании с личностью моего бывшего мужа, обнимающего меня сейчас на правах всего лишь партнера по танцам…
А как я думаю о нем сейчас?
…Не могу сказать, что чувства никакого к Волкову у меня не осталось. Да, в тот день, когда начинался последний рейс, я поняла, что больше не люблю Олега. А может быть, и не любила вовсе… Кто сумеет обозначить критерии любви?.. Немало было попыток, но общее определение этого чувства осталось за пределами человеческих возможностей.
Волков ушел в море, и я готовилась сказать ему все, когда он вернется.
Нет, о Станиславе не могло быть и речи. Мне хотелось попросту остаться одной и все переосмыслить, поглядев на нашу жизнь со стороны.
Но Волков вернулся иначе.
А потом я обязана была ждать его оттуда. Он продолжал быть моим мужем и отцом моей дочери тоже. Я приготовилась ждать и не сумела дождаться…
Разумом все оправдаешь… Ждать восемь лет, чтобы встретить у тюремных ворот нелюбимого человека? Разумом все приемлешь, он пересиливает, когда сердце уже замолчало. Только вот совесть человеку трудно убить. Ведь я оставалась для Волкова очень близким и родным существом, он верил мне, и вера эта поддерживала в нем волю…
«Казнись, казнись, милая, – подумала я, – заслужила, подружка… Волкову потяжелее было… И подумай над тем, как будешь относиться к нему теперь, ведь все равно не чужой он тебе человек».
Никому не говорила о том, что мучало меня все годы нашей жизни с Олегом. Да никто бы этого и не понял.
Нет, не приняли бы моего смятения, осудили бы единогласно. Пыталась намекнуть Олегу, но он намека не понял, а разъяснить ему не решилась.
Уж очень он был неуязвимым, и часто мне казалось, будто может Олег вполне обойтись и без меня.
Уже без него, перечитывая Льва Толстого, нашла такие слова:
«…Несмотря на все его старания быть постоянно наравне со мной, я чувствовала, что за тем, что я понимала в нем, оставался еще целый чужой мир, в который он не считал нужным впускать меня, и это-то сильнее всего поддерживало во мне уважение и притягивало к нему».
