У вас там с ним что-то не то делается! Нельзя живого поэта, действующего – задвигать в тень, словно его нет!
– Знаю – ты его любишь, я тоже, и заслуги его… Кто отрицает? Но… Он – мистик. Он туманен. И принес нам весь этот немецкий дух!
– О, республика словесности! За что распинает, за что венчает?
Светлая он душа. Чертовски нежная – Жуковский! Других таких нет! Нельзя поднимать на щит меня или, допустим, Баратынского – и забывать его! Он начало начал!
И он мощен как поэт. Уверяю тебя – он мощен. Переводы избаловали его, изленили… Но в языке нет равных ему. У вас там с ним что-то не то! По-моему, даже мои друзья и те начинают – незаметно затирать его как бы в угоду мне, или, прости пожалуйста! – потому что не рискуют тронуть меня. Что скрывать? Я – не следствие, я точно – ученик его! Только тем и беру, что не смею ступить на его дорогу – а бреду проселочной.
Разговор о Жуковском как-то, само собой, вновь перевел стрелки разговора на романтизм.
– У нас пока – самые смутные представления о нем, – сказал Александр. – Мы даже не понимаем толком, что это! Мерим по Ламартину. Какой он, к черту, романтик? В нем есть романтическое начало – не боле… Это вялый романтизм. Темно и вяло. Никто более меня не любит прелестного Шенье. Но он классик. Из классиков классик. От него так и несет древней греческой поэзией. Но у вас там, кажется, и его произвели в романтики. И создатель «Орлеанской целки» был отнюдь не романтик!
Где-то сбоку разговора догорало еще: – Юго я не люблю.[29] – но мысли естественно перетекли на Россию.
Заговорили о «торговой словесности» – будь она неладна!
– С тех пор, как Воейков прибыл из Дерпта, а Булгарин из беглого поляка заделался русским литератором… Не знаешь, как быть! Подлец на подлеце и подлеца погоняет!
– Вон как! А Булгарин мне друг!.. – сказал зачем-то Александр.
– Откуда у тебя такие друзья?
– Да знаю, у вас с ним распри! Я тоже злился на него. Он дурно воспитан. Ну кто решится публиковать без разрешения автора отрывок из частного письма? Это мне урок: не иметь дела с полу-талантами. Но… перекрестясь – предал забвению.
Он друг тому, что я делаю – покамест… И этого достаточно. Приходится терпеть…
– С тех пор, как за литературу стали платить и она сделалась объектом торга… Того и гляди, прекрасное сбросит одежды и станет разменной монетой.
Александр замялся. По сему поводу его взгляды отличались несколько от взглядов его товарищей – он это понимал (издалека – чувствовал расхождение и посмеивался). Это было естественно. Может, некоторым трудно понять? С недавнего времени ему платили за строку столько, сколь ко никому на Руси еще и не снилось!
– Читал – мой «Разговор с книгопродавцем»? (усмехнулся он).
– Конечно. Но не понял…Почему ты взял его предисловием к «Онегину»? (он имел в виду – к Первой главе).
– Ну, «Онегин» только начат, и все плохо представляют себе целое. Я тоже плохо представляю. Но в «Разговоре» уже явился другой, романтический герой. Ну, ты ж читал главу вторую – и знаешь, кто он? Не будем забегать. Хотя… Вы все так и не поняли, что происходит в мире… Идет наступление житейской прозы! На всех. На наши идеалы. И на словесность в том числе. Может, так – в каждом поколении? Или – наше время особенное: наполеоновский век. Разумеется… Мы б хотели остаться чистенькими. Лишь высокое искусство. Приятно верить, но следовать этому… Когда Сленин предложил за главу «Онегина» мне назвать
– А когда подлец-Воейков крадет твои стихи из «Разбойников», отданные «Полярной», и вставляет в свой гадкий путевой очерк, чтоб заработать на них? До публикации…Ты не возмущаешься?
– Исключительно братцем Львом, который подводит меня! Читает стихи кому ни попадя и перебивает мне мою коммерцию. Кто их купит потом? Еще нашими друзьями «полярными» – которые плохо смотрят за своим добром. Что делать?
За нее, наконец, стали платить? Слава Богу! Значит, у нас будет литература. Как в Европе. Вон в Америке, говорят, – не платят вовсе! – Так там и нет литературы и вряд ли появится.
– А ты откуда знаешь? Про Америку?
– Так я в Одессе жил! В портовом городе. Там все сплетни с кораблей разносятся быстрее, чем в церкви. (Помолчал.)