– Этого еще не хватало… Кобла. Юрка, терпеть не могу тюремный жаргон. Не обижай меня, пожалуйста… Так вот, если хочешь знать, тогда в Конакри, если бы не Жоржета – ма шер, добрейшая душа, я бы не устояла и такой бы скандал был. Никто, только Жорженька заметила, что я вешаюсь Виктору на шею почти уже в открытую, краснею и бледнею в его присутствии, непроизвольно задираю подол выше коленок и вот-вот совсем наплюю на все приличия. Она меня отловила и зазвенела… Помнишь, как она звенела? «Юленька, – зазвенела, – ведь еще не поздно? Еще не случилось непоправимого? Уж я вас знаю, дорогая, вы удержитесь на краю…» С чего она взяла, что я удержусь? Я тогда как раз решила не удерживаться, на тебя разобидевшись. «Юленька, вы немного заблудились. Но вы умница и честная девочка. Мой вам совет, – звенит, – уезжайте. Уезжайте сейчас под любым предлогом. Я вам тысячу предлогов назову. Ну, к примеру: родителям срочно понадобилась помощь или вам нужно обязательно проконсультироваться по поводу… по поводу печени со знающим врачом, каких здесь нет… Наконец… наконец, выдумайте беременность. Скажите, что вам так
– Юлька, не плачь…
– А, ладно. Я сама начала, разбередила… Между прочим, у Саватеева, которого ты с чего-то вспомнил, братец содержит гей-бордельчик, и уже давно. Знаешь, когда он начал? Еще в девяностые, когда у метро и на вокзалах бродили голодные бездомные девочки и мальчики среднего школьного возраста с прилепленными на лоб ценниками. Такими, знаешь, маленькими клочками с нарисованной цифрой, которые в ту пору лепили на товар «челноки» на барахолках. Ты этого наверняка не видел – пересидел в своей деревне… Девочками Игорек (так саватеевского братца зовут) пренебрегал, потому как не те склонности, а мальчиков крал, отбивал, выкупал, чтобы потом торговать ими единолично. Что-то даже типа мелкой монополии создал. Я знаю, потому что в «Свецких цацках» писали, а там не так уж много выдумывают, как это ни странно. Я же тебе об этом говорила. Извращают – да, но на основе фактов. Это и реклама своего рода. Такая грязненькая. Еще в тусе поговаривали, что предприятие Игорешино прихлопнули, что зреет судебный процесс, но было замято, заширмовано. Отгадай, почему. А теперь у саватеевского братца шикарное заведение, закрытый клуб, чрезвычайно эстетский. Для аристократии новоявленной, способной на «высокие отношения».
– Юлька, откуда ты знаешь?! Сорока на хвосте принесла?
– Сорока. Есть в тусе такая сорока болтливая – Султанчик. Ты же с ним знаком и даже в карты играл у Андрона в «Храме» (извини, Юрочка, не хотела тебе ничего такого напоминать).
– Султанчик? Султан? Поп-сокровище с голоском кастрата? Вот объясни, почему он Султан-то?
– По недомыслию, скорее всего. Или по причине пристрастия к шароварам кричащих колеров. Не знаю я. Мало ли какие бывают сценические имена. А Султанчик не скрывает своих склонностей, к дамам относится как к подружкам. Вот и насплетничал, кое-кого назвал, кого встречал в…
– Юлька, и так нетрудно догадаться, кто там бывает. И в прочих подобных заведениях тоже. Парами, компашками и поодиночке. Не трудись называть имена. Их теперь расплодилось во множестве, и никто не скрывает своих склонностей, не только твой Султанчик. И ты лучше меня это знаешь, дитя гламура.
– Я не дитя гламура! Я трудящаяся женщина!
– У тебя одно другому не мешает вроде бы, а? А что касаемо грозы мышей и тараканов, мадам Луарсабовой, то не сомневайся: она – сидела. Сидела и была не из последних на женской зоне, если не «царицей», то лицом существенно приближенным. Такие ни в чем себе не отказывают, и гаремы заводят из свежих нежненьких девочек, и плеточки любят в ход пускать, и наручники, и кое-что похуже, о чем рассказывать неохота. А твой Парвениди…
– Да не мой он! Не мой! Ты меня с ним поссорил! А так иногда приятно было поболтать с умным человеком! Несмотря на то что он постоянно приговаривал, что живет по законам гендерного стяжательства и всепоглощающего эгоизма и в стремлении иных подавать ближнему на бедность усматривает признак неполноценности. Иначе говоря, он – половой шовинист и беспринципный обирала. Но ведь – миленький!!! Я с ним, пожалуй, помирюсь, Юрка. Ты разрешишь?
– Нет. А Пипа Горшков…
– А Пипа, к твоему сведению, импотент. Уже лет двадцать. Мне это абсолютно точно известно.
– Во-от ка-ак?!
