Как догадывался Юра, отныне Немтырь, в одиночную камеру, тесную, сырую, но тихую, перевели его стараниями Михаила Муратовича. Его же стараниями ускорен был следственный процесс и найден умный адвокат, непревзойденный казуист и буквоед, а в Юрином непонятном случае и требовался именно такой, чтобы в случае неуспеха посылать стройные обоснованные кассации.
Адвоката звали Мирон Игоревич Дынник. Был он малорослым, курносым и сверкал тонзурой, обрамленной светлыми кудряшками.
– Ах, Юрий Алексеевич! – вздыхал адвокат. – Ваше счастье, но и ваша беда в полной неопределенности. То ли вы продали или по идеологическим или каким-то другим причинам передали документы противной стороне, то ли не вы. Следователю удобнее считать, что вы. Почему? Потому что до свидетелей не добраться, в Африке они и сюда не поедут, кроме одного, этого вашего друга Южина, насколько я знаю. Но ведь от него и в Африке толку не было. У следователя есть материалы убогого разбирательства, которое учинил ваш балбес-особист. У следователя есть мнение посла, который на вас зол. И хотя и мы с вами, и следователь понимаем, что надо быть полным болваном, олигофреном надо быть, чтобы передать или продать не копии, а оригиналы документов, заведомо подставляясь, и, хотя, повторю, следователь это понимает, ему ничего не остается, кроме как «шить дело».
– Вы говорили: и беда, и счастье. Так в чем счастье-то, я не понимаю? – удивлялся Юра.
– Да в неопределенности же! Как вы не поняли? На этой неопределенности и сыграем, будем строить защиту. И Михаил Муратович в этом совершенно со мной согласен. А беда случилась, потому что вы, Юрий Алексеевич, были неаккуратны, не уследили, водку пили. Или там виски. Морально-бытовое разложение налицо, не зря жена от вас сбежала. А отсюда, как учит нас партия, наш пока еще рулевой, недалеко и до измены родине.
– Я ничего не понимаю, Мирон Игоревич, – тер Юра глаза, уставшие от тусклого желтого тюремного света. – Почему жена сбежала? Что вы говорите? Она уехала подлечиться, вот и все. Я совсем и не пил, когда она уехала. Я работал, а ей было скучновато, и климат не слишком подходящий.
– Правда, что ли? В деле-то все совсем по-другому подано. Муж ведет себя неподобающе, жена сбегает, а потом и документы пропадают. Все одно к одному и – кушать подано. Конфетка! Между прочим, нет надежды доказать обратное. К Юлии Михайловне меня и следователя Михаил Муратович на пушечный выстрел не подпустит. К вам ей тоже наведываться категорически не рекомендовано, потому зря не ждите, не майтесь.
– Что же делать, Мирон Игоревич?
– Ничего особенного. Отвечать на вопросы следователя и ждать суда. Будем бить на то, что никто не доказал вашего участия в краже документов. Ведь правда? Формулировка будет такая: кража документов и нарушение государственной тайны не могут быть доказаны из-за невозможности установить лицо, которое их совершило; также не установлены и обстоятельства совершения преступления. Одним словом, кто докажет, что среди ночи не явился чужой дядя, не имеющий отношения к персоналу миссии, и не выкрал документы? Мало ли что не нашли следов! Профессионалы их и не оставляют почти никогда. То есть что мы имеем?
– Что же?
– А то, что формальное доказательство существования данного правонарушения не приведено (нет его в вашем случае), и сокрытие нарушения государственной тайны, в котором вы в том числе обвиняетесь (то есть, проще говоря, обвиняетесь в том, что отрицаете свою вину), не установлено.
– Я ничего не понял, – сообщил Юра.
– Ну и ладушки, – ухмыльнулся Дынник и повел носом. – Главное, чтобы судейские поняли и оценили… юмор. Тогда вы вполне можете рассчитывать на снисхождение. Главное – стратегия! А стратегия вообще есть не более чем пожелание того, как должен действовать противник (суд, в нашем случае). Как мы пожелаем, так он и будет действовать, уверяю вас, Юрий Алексеевич.
Юлька так и не появилась и даже не переслала весточки. В передачах, которые регулярно получал Юра, свежее белье пахло духами Елены Львовны, и еда была выбрана явно по ее вкусу – сухой островатый чеддер, «рижский» пряный хлеб, обязательно нарезанный тонкими ломтиками, маслянистое курабье, «таллиннская» колбаса. Юра почти не ел, скармливал передачи всегда голодному мальчишке-вертухаю. Тот взамен устроил Юре новую без пятен подушку и гладкий матрац на нары, вместо комковатого старого, в котором вата слежалась до булыжной твердости и на котором Юрин помятый бок ныл по ночам, не переставая.
Не появилась Юлька и на суде – заседание проводилось за закрытыми дверьми, и зал был пуст. Свидетелем выступал Южин Виктор Родионович как представитель посольства, и нельзя сказать, что он лгал. Но кому нужна была его объективность? Только не Юре, который ожидал дружеской поддержки и лжи во спасение. Но Виктор смотрел холодно и безразлично, говорил размеренно, будто повторял на публике алгебраические теоремы, в которых сам ни бельмеса не смыслил.
Духота ли в зале послужила причиной усилившейся головной боли Юрия или отчужденность бывшего друга?
