Я промолчал, понимая, что это раздражение отчасти относится и ко мне – Николай, конечно, ожидал от меня большей результативности.
Медленными затяжками докурив сигарету, Ястребцов ввинтил её в ржавую консервную банку, стоявшую на подоконнике, и оценивающе оглядел меня.
– Ты, Игорь, домой бы шёл… – наконец, произнёс он сочувственно. – Совсем ты синий. Давай я нашим ребятам поручу подбросить тебя?
– Нет, нет, – слабо отмахнулся я. – Тут два квартала, я сам дотопаю.
– Ну что ж, давай тогда.
Он хлопнул меня по плечу и своим уверенным шагом поднялся обратно по лестнице. Я остался один. Свежий воздух взбодрил меня ненадолго и алкоголь снова начал брать своё. Я брёл как в тумане, ничего не различая перед собой. Спустившись до второго этажа, я уже не держался на ногах, и чтобы не упасть, цеплялся за перила.
Чёрт возьми, надо было всё‑таки взять машину…
Кое‑как выкарабкавшись на улицу, я остановился у подъезда. «Куда же идти – налево или направо?» – в каком-то трансе размышлял я, придерживаясь за дверной косяк. Сейчас бы умыться снова холодной водой… Возле стены дома, у забора, за которым виднелись заросли кустов, я заметил сугроб, видимо, накиданный дворником. Покачиваясь, я подошёл к нему, наклонился, зачерпнул в ладонь грязной ледяной каши и начал неловкими движениями растирать лицо. Вдруг в кустах рядом что‑то зашумело. Я обернулся и обомлел от ужаса. Из-за спутанных ветвей на меня выплыло белое облако. Собрав все силы, я сфокусировал на нём взгляд. Передо мной стояла женщина – очень молодая, не старше двадцати пяти лет. Она была боса, и одета в светлое, до пят, лёгкое летнее платье. Пепельно‑серые волосы доходили ей до пояса, на мертвенно‑бледном лице энергично светились синие глаза. Она странно и жалостливо улыбалась мне.
«Привидение!» – вздрогнул я, вспомнив разговоры наверху. Цепенея от ужаса, я явственно, каждым нервом, каждой клеткой ощутил крупную каплю пота, скатившуюся по спине, вдоль позвоночника. Отшатнувшись назад, не удержал равновесия и упал на спину, в жидкую слякоть перед подъездом. Привидение, неслышно шевеля губами, склонилось надо мной. На мгновение мне как будто показалось в его лице что-то знакомое. Я попробовал припомнить, где видел эти мучительно-синие глаза, эти бледные губы, но не успел собраться с мыслями.
Призрак сделал шаг вперёд, я увидел тонкую руку, медленно тянущуюся ко мне, и, защищаясь, рефлекторно выставил ладонь. Она коснулась чего‑то холодного, и я впервые в жизни потерял сознание…
Звук становился всё громче. То рассыпаясь ритмическими трелями, тонкими как звон капели, то гремя тяжёлым баритональным стаккато, он наполнял собой всё вокруг, сгущал воздух, смешивал краски и по своему произволу то замедлял, то обращал вспять время. Казалось, он ощущал свою власть надо мной и наслаждался ей. Убаюкав меня на медленных плотных волнах, он вдруг обращался неистовым ураганом, который как щепку крутил меня в своём стремительном водовороте. Из нестерпимого жара меня кидало в ледяной холод, ясное сознание сменялось бредом, ласковое видение, отзывавшееся детской сказкой, в мгновение оборачивалось удушающим кошмаром. Замерев на секунду, словно устав играть со мной, звук вдруг перешёл в сплошной гул, напористый и низкий как рёв реактивной турбины. И чем сильнее он становился, тем отчётливее ощущалась боль. Начавшись с лёгких, почти незаметных уколов где‑то в затылке, она, наконец, чёрной копотью сгрудилась в сознании и теснила виски, сдавливала грудь, пронзительным стоном отзывалась в каждом нерве. Казалось, от неё нет спасения, ещё чуть‑чуть, и она задавит, задушит меня в своих крепких костлявых лапах…
И вдруг всё прекратилось. Звук пропал, а вслед за тем утихли боль и напряжение. Почувствовав свободу, я вздохнул полной грудью, с наслаждением расслабился, и тут же провалился в тяжёлое чёрное забытьё…
