Мнения основной массы россиян о направленности и социальном характер террора сводятся к отрицанию избирательного характера репрессий, к тому, что объектом произвола были определенные группы общества: партийная элита или наиболее образованные люди, «бывшие», «враждебно настроенные к советской власти», «кулаки», «вредители» и т. п. Абсолютное большинство настаивало и настаивает на том, что жертвой преследований, доноса или навета завистников могли стать люди из самых разных социальных групп и слоев («все без разбора»). Другими словами, для основной массы населения неясен смысл террора, сама суть социального механизма массовых репрессий при тоталитарных режимах. Примечательно, что значительная часть предположений о мотивах репрессий сводится к «злой воле» их инициаторов: преследования касаются «наиболее авторитетных людей» (25 %), «наиболее преданных сторонников советской власти» (6–8 %).
Кто, на ваш взгляд, в основном подвергался репрессиям в 1937–1938 годах?
Социологические опросы общественного мнения, разумеется, не являются адекватным отражением исторических событий или инструментом воспроизведения коллективной памяти, поскольку на характер получаемых данных сильнейшим образом влияет не только контекст актуальных событий, но и интенсивность пропаганды или деятельность репродуктивных институтов, СМИ и т. п. Однако сам способ получения эмпирической информации, в зависимости от целей и степени детализированности вопросов анкеты, может зацепить и «поднять» те слои «спящего» массового сознания, которые в обыденной жизни большинства населения не имеют значения и не затрагиваются, актуализировать их. Более полным знанием и осознанием значимости тех или иных фактов обладают лишь отдельные группы политически, идеологически ангажированных людей, чье социальное положение связано с воспроизводством, рационализацией, осмыслением социального опыта и исторического прошлого. Поэтому данные социологических опросов, с одной стороны, могут дать неожиданно более глубокое и детализированное понимание обществом событий прошлого, а с другой – продемонстрировать столь же неожиданные для историка «провалы» информированности и знаний. Так, например, более направленная постановка вопроса: «Кто был жертвой сталинских репрессий?», с указанием на различные статьи, по которым люди подвергались расправе, дает гораздо более полную картину коллективного знания о том времени, чем можно было бы предположить, исходя из других, в том числе вышеприведенных опросов (
Основная масса опрошенных (71 %) склонна зачислять всех, кто попал под каток сталинских репрессий, в разряд «политических», не отделяя осужденных по уголовным, «бытовым» статьям от тех, кого преследовали по идеологическим или социально-политическим мотивам. Но удивительно, что и очень значительная часть респондентов в состоянии указать в качестве жертв террора военнопленных, спецпереселенцев, раскулаченных, опоздавших на работу или членов семей репрессированных, давая тем самым повод считать, что скрытое, редко артикулируемое знание населения о мотивах и направленности сталинских репрессий распространено гораздо шире, чем это могло казаться.
В определенном плане можно было бы рассматривать приведенные цифры распределения ответов как показатели уровня исторического знания населения о структуре террора. Но этому противоречит результаты другого диагностического вопроса, цель которого представить более конкретно характер знаний о масштабах репрессий в 1930-е годы. И здесь социологические данные демонстрируют удивительную вещь:
Кого, как вы считает, следует относить к жертвам сталинских репрессий?
Несколько в измененной форме вопроса:
Как вы думаете, сколько людей в СССР попало под репрессии в 1937–1938 годах?
