Мама не стала настаивать. Думаю, она рассудила так, что сама по себе постановка на учет значит мало: ведь я больше никогда ничего не попрошу у чужих людей, так же, как не просила до этого случая — мама и не спрашивая меня, была абсолютно уверена в этом. Кроме того, спорить было бесполезно. Вряд ли железобетонная Инспектор — крупная, с широкими плечами и низкой талией, с большими длинными руками, с цепким взглядом крысиных глазок, в новом, сшитом «по фигуре» из жесткого драпа пальто и модной маленькой, однако не придающей ей женственности, шляпке, вряд ли эта похожая на грубую бетонную сваю с торчащей арматурой — на мощную корявую сваю, которую пытались облагородить, но не смогли, женщина — вняла бы убеждениям, просьбам или угрозам. Возражения могли лишь усугубить ситуацию.
В общем, мама старалась как можно быстрее, без лишних пререканий, избавиться от Инспектора, и это получилось. Я отправилась в школу. Мама тоже спешила на работу. Бабушкины шесть рублей она у меня забрала, пояснив, что добавит к ним еще денег и купит мне новый портфель. Это не могло сильно обрадовать: «практичные», необходимые вещи мне покупали, но вот ненужную Снегурочку… Впрочем, в тот момент было совсем не до радости, ее не существовало в принципе, и я легко рассталась с неинтересными уже шестью бабушкиными рублями, а про Снегурочку вовсе забыла.
В школу я пришла с заплаканными глазами, сидела тихо-тихо. Никто меня ни о чем не спрашивал. Минут через семь после начала первого урока дверь приоткрылась и невидимая фигура вызвала Людмилу Ивановну через щелку в приоткрывшейся двери класса. Изредка ее так вызывали. Обычно минуты на две. Однако в тот раз неизвестный посетитель шепотом рассказывал что-то Людмиле Ивановне долго, минут пятнадцать. Учительница кивала, иногда вставляла замечания, тоже шепотом. Она стояла в дверях на пороге класса, с кем она шепталась, мы не видели. Однако, окончив разговор и отправляясь к своему учительскому столу, Людмила Ивановна бросила исподтишка быстрый взгляд на меня. Она сразу же отвела глаза. Но я догадалась, что приходила моя мама. Как я понимаю теперь (и кажется, поняла тогда), мама опасалась, что Инспектор сообщит о моем проступке в школу, и там меня начнут тоже трясти.. И она опять ушла с работы, чтобы заранее все объяснить умной, хорошо знающей свой класс Людмиле Ивановне, и тем уберечь меня от новых мытарств.
На переменке ко мне робко подошла Валя. Робко, потому что выглядела я необычно. «Та тетя была твоя знакомая?» — спросила она. Подняв на нее заплаканные глаза, я ответила почему-то шепотом: «Это была не тетя! это была Инспектор!». И две маленькие девочки посмотрели друг на друга с ужасом.
О полете Юрия Гагарина я узнала в школе, во время урока математики. Я училась тогда в 6-ом классе. Мы занимались в первую смену в тот год. Наша школа, как и другие смоленские школы, работала в две смены, в классах было по сорок человек.
Совсем недавно началась четвертая четверть, самая короткая, и, как всегда в первые апрельские дни, повеяло приближением лета и летних каникул. Начинался этот школьный день вполне обыкновенно. Шел, кажется, второй (возможно, третий) урок — математика. У нас была хорошая учительница математики, Антонина Ивановна — худая высокая блондинка, старая уже, как нам представлялось, лет тридцати или даже тридцати двух. Я не очень любила математику; к тому же, мне плохо давались, а главное, были неинтересны сложные алгебраические примеры, которые мы тогда проходили. Поэтому, несмотря на высокое педагогическое мастерство Антонины Ивановны и на прекрасное отношение к ней, урок ничего особенно увлекательного мне не предвещал.
Однако этот урок пошел совершенно необычно, не так, как всегда. Это особый был урок. Минут через 15 после его начала дверь в класс чуть приоткрылась, и рука в зеленом рукаве поманила Антонину Ивановну. По рукаву мы узнали Надежду Кузьминичну, нашего классного руководителя и учительницу истории, это была ее зеленая вязаная кофта. «Кузьминичну», так мы ее звали из-за редкого отчества и потому что она была «наша» — классный руководитель, наш класс тоже любил. Она была уже совсем старухой, как мы говорили между собой — лет пятьдесят, наверно. Не знаю, каким она была историком, но она была, безусловно, добра и старалась быть справедливой. «Своему» классу, то есть нам, она уделяла довольно много внимания. Это ее громкий голос командовал во время дежурства или, может, субботника: «Между плинтусом и полом три получше! Там всегда грязь скапливается — тряпкой ее, тряпкой! Хорошая хозяйка должна тереть между плинтусом и полом!» — и вот уже более полувека вспоминаю Надежду Кузьминичну, когда тру (или не тру) тряпкой «между плинтусом и полом»…