Кроме желчных стишат, ничего отрицательного в Монине и Устинове не найти, а положительного — хоть отбавляй! Взять хотя бы их всегдашнюю готовность забросить работу ради встречи с другом. Здесь они явно отличаются от каких художников, как например Попов, Чапля, Кабаков, которые черта с два встретятся с тобой просто так, с бухты-барахты. По делу — пожалуйста, а для «пустых разговоров» — извини, давай через недельку, а лучше через две. Хотя, ради романтических приключений, моментально забрасывают не только работу, но и все остальное.
В жизнерадостном Лосине больше всего поражает его ироничное отношение к жизни. Каким-то неведомым образом он умеет расцветить насмешливостью любое событие, любой поступок приятеля (и свой в том числе). Расцветить не ядовитым ехидством, а именно легкой насмешливостью, представить событие (или поступок), как вздорную нелепость в общем гармоничном мире. К примеру, иногда близких друзей называет «жидовская морда»; правда, за этим видится некий комплекс — мол, кое-кто за глаза может о нас и такое отчебучить, а между тем, мы лучшие в своей области. То, что он один из лучших художников, обсуждению не подлежит.
Однажды в «Детгизе» у меня выходила книжка рассказов (о Волге) и редакторша сказала:
— Просто не знаю, кому ее отдать иллюстрировать.
— Лосину, — не раздумывая брякнул я. — Ведь он рыбак и охотник. Он сделает лучше всех.
— Что вы! — прыснула редакторша. — У Лосина работы на год вперед. Он делает только классику!
— Он мой друг и возьмет мою рукопись, — с торжествующей наглостью отчебучил я и под обалделый взгляд редакторши отправился к художнику.
Лосину я объяснил суть дела.
— Давно мечтал порисовать Волгу, рыбаков, — заявил мой незабвенный друг.
Он отложил классику и за месяц сделал книжку; сделал иллюстрации в своей манере — отмывкой (мокрой кистью); рядом с его великолепными иллюстрациями мои рассказы сразу поблекли и превратились в подписи к рисункам.
Чижиков (Чиж — как его называют художники с особой радостью и художественностью, смакуя детали (а рассказчик он первоклассный) расписывает отрицательное в характерах приятелей, но ни разу не посмотрел на себя со стороны. Придется мне восполнить этот пробел.
Одно время, после «темных» совещаний в «Веселых картинках», мы всей командой отправлялись в Домжур и обедали с шиком (под «твиши»). Расплачивались щедро — скидывались по десятке, но странное дело, каждый раз перед этой процедурой, Чижиков начинал засыпать; потом очнувшись, объявлял, что плохо себя чувствует и, покачиваясь, выходил «на свежий воздух».
Как-то и я, почувствовав себя неважно, вышел за ним и уселся рядом на скамью. И внезапно замечаю: Чижиков через окно пристально вглядывается в наш стол. Минуту назад клевал носом, бессвязно бормотал и вдруг — совершенно трезвый, как стеклышко! Когда наши друзья расплатились с официантом, Чижиков встал и бросил:
— Ну, ну, давай взбодрись! Пошли! — и двинул в ресторан твердым шагом.
Перед столом он снова… начал шататься, глубоко вбирать воздух, отдуваться, кряхтеть… Оказалось, он был артистом высшей марки.
Справедливости ради, надо сказать, что вскоре Чижиков забросил эти театральные трюки, а спустя несколько лет на своей выставке в библиотеке на Октябрьской полностью реабилитировал себя — закатил обильное застолье.
Чижиков — неиссякаемый на выдумки рисовальщик юморист, и уникальный, единственный в своем роде, художник — он дальтоник (ему жена под красками обозначала цвета), но он годами боролся со своим недугом и в конце концов победил — научился чувствовать цвет. И все же, на мой взгляд, напрасно он брался за такие красочные вещи, как «Волшебник изумрудного города», где нужно пиршество цвета, а не только изящный контур. Его поле деятельности — комиксы, сатирические рисунки и особенно шаржи. В шаржах он непобедим.
И в устных рассказах Чижиков затмит многих. К примеру, когда он красочно излагал пребывание художников в Доме творчества «Дубулты», мы все покатывались со смеху. Одна из историй заключалась в чепухе: в Монина влюбилась официантка ресторана и все его дружки, входя в ресторан, объявляли: «Я друг Монина», и официантка кормила их бесплатно. Особенно усердствовали (просили добавки) самые «непрактичные», как бы «не от мира сего», вроде Кабакова. И вот из этой чепуховой историй Чижиков сделал отличный рассказ.
Как-то Митяев решил выпустить номер «Мурзилки», полностью посвященный «Художникам, которые пишут». А таких, повторяю, было немало; к тем, кого уже упоминал, добавлю еще нескольких: Перцов написал очерки о Дальнем Востоке и набрасывал солидный труд о русских святых, Иван Бруни тоже писал очерки, Чижиков — рассказы, Денисов — сказки. Но всех обставил Токмаков — он написал и издал целую книгу прекрасных рассказов «Уральские самоцветы», а позднее и сборник стихов.
