От Хандыги до Кадыкчана мы ехали на девяти машинах. Всего на 700 км мы потратили ровно шесть суток. Из них мы стопили — т. е. стояли в ожидании машин — 37 часов, ехали в машинах 34 часа 50 минут, а ещё 96 часов времени не ехали и не стопили, а потратили на свои нужды. Из оных 72 часа чистого времени спали и готовились ко сну; около 12 часов покупали хлеб, звонили в Москву (в Томторе) и лазили на гору; столько же стояли с водителями. Это соотношение будет интересно всем прочим путешественникам.
За 96 часов, что мы не стояли и не стопили, мы пропустили 3 машины.
По сравнению с Европейской Россией, такое движение ужасно медленно. Ведь совсем, казалось, недавно, мы проехали от Самары до Челябинска за световой день, а от Новосибирска до Абакана (более 1000 км) за 19 часов на девяти машинах. Но на западной половине Колымской трассы водитель, делающий 250 км в день, доволен и этим, а если дорогу размывает, то и 200 км преодолеть невозможно.
Трасса, однако, выглядит «цивильной» — на ней есть дорожные знаки и указатели в большом количестве, знаки ограничения скорости («20", «50" и даже «60").
Как уже упоминалось — вторая половина трассы, от Кадыкчана до Магадана, более освоенная и более оживлённая. Уже в километре после полуразрушенного моста, слева от нашей глухой трассы отходило мощное, укатанное ответвление. Это — дорога на Усть-Неру. После этого ответвления Колымская трасса из однорядной грязной грунтовки стала вдруг двухрядной, накатанной, широкой и очень грязной грунтовкой. Мы были поражены такой метаморфозой, но решили сегодня уже не стопить. По ней ездили — раз в полчаса — угадайте кто! — машины!!
На въезде в Кадыкчан поперёк этой дороги лежала куча земли и гравия высотой в метр. Рядом большой плакат:
ПОСЁЛОК КАДЫКЧАН
ПРИВЕТСТВУЕТ
ДИСЦИПЛИНИРОВАННЫХ ВОДИТЕЛЕЙ!
Мы посмеялись и пошли дальше, в посёлок, желая запастись хлебом и другими продуктами. Но признаков жизни в посёлке немного. Целые улицы деревянных домов были безлюдны: никто в этих домах не жил.
Стёкла выбиты, крыши прогнили, теплицы поломаны, в квартирах — мусор и хлам. Казалось, что люди покидали этот край с ненавистью. Детские игрушки были нарочито сломаны, мебель, которую не могли унести, приведена в негодность. На полу — россыпи битого стекла. Огороды заросли травой, заборы покосились. Надо всем этим возвышается гора, на ней многометровые железные буквы:
СЛАВА ШАХТЁРАМ!
Дорога грязна, идём по щиколотку в угольной жиже. Повсюду уголь — кучи угля. Дорога, кажется, вся из угля. Кадыкчан — посёлок угольщиков, когда-то здесь кипела жизнь, а вот мы идём уже два километра — и всё одинаково: мёртвые дома, дома, дома…
УВАЖАЕМЫЙ ВОДИТЕЛЬ!
ВОВРЕМЯ ПРОХОДИ ТЕХОСМОТР!
Вошли в так называемый «новый город», стали попадаться люди. Дома в «новом Кадыкчане» напоминают египетские пирамиды: огромное нагромождение камня, а внутри — никого. Пяти- и даже девятиэтажные дома стоят пустые, без людей. Есть и жилые, но их мало. Когда дом стоит на сваях, а внутри и в окнах ничего нет, он напоминает скелет. Кадыкчан — город скелетов. Бродят редкие люди.
Ах, да! завтра праздник! День шахтёра.
Столовых в городе мы не нашли. Хлеб купить тоже оказалось невозможным (суббота, вечер — всё, что и могло быть открытым, закрыто). Пошли в один из жилых домов, звоним в квартиру.
— Здравствуйте! Дайте, пожалуйста, кусочек хлеба.
Парниша лет восьми деловито сходил на кухню и принёс кусочек хлеба.
(Тьфу! не сообразили, надо же четвертинку просить, а то куда нам на двоих такой кусочек? Идём в другую квартиру.)
— Здравствуйте! Угостите, пожалуйста, четвертинкой хлеба.
(Эта тётушка оказалась понятливей, дала почти половину хлеба и даже пучок зелени.)
Сели у подъезда, открыли сгущёнку, слопали хлеб и зелень. Над городом скелетов солнце уходило на закат…
Когда-то Кадыкчан был процветающим посёлком, люди сюда, как и на прочий Север, ездили за длинным рублём да за романтикой… Теперь отсюда только уезжают. Мы прошли мимо шахтёрского общежития (там намечалась пьянка: День шахтёра, как-никак!) и направились в «старый город».
Там мы выбрали себе избушку поменьше, и, занавесив окна полиэтиленом, провели уборку и натопили печку. Избушка оказалась баней: там стояла большая железная ванна. Баня — это хорошо, тепло будет.
Топили печку, сушили шмотки, варили суп, легли спать.
Ночью сделалось чрезвычайно холодно, так что часа в три было необходимо топить ещё раз. Дрова, собранные вечером, все уже сожгли, и я вышел за новыми дровами во двор. Светила неярко луна, на километры тянулся мёртвый посёлок… Романтика, в общем. Я отломал несколько досок от деревянного забора.
Спустя полчаса огонь в печке вновь возвеличился, и я лёг спать, торопясь увидеть первые сны, пока не погас в печке огонь и не стало в домике холодно… бр-р-р-р! Первый раз за неделю нормальная тёплая ночёвка.
Утром проснулись, разумеется, от холода.