Илья мрачно молчал. Гаечка что-то усиленно строчила в тетради. Химичка монотонно вещала, но ее никто не слушал, потому что в учебнике и то понятнее написано.
Едва прозвенел звонок, я сорвался с места и полетел в учительскую, чтобы перехватить нашу классную или англичанку. Первой относить журнал пришла Илона Анатольевна — тонкая, подтянутая, в клетчатых брюках и жилетке в цвет, в белой блузе с широкими рукавами. Типаж — коренная англичанка.
И замечательно, что она попалась, Илона Анатольевна — учитель с большой буквы, у нее действительно болит за нас душа.
Я вошел в учительскую вслед за ней и проговорил:
— Илона Анатольевна, здравствуйте. Мне нужна ваша помощь.
На ее лице обозначилось удивление вперемешку с обеспокоенностью.
— Что случилось, Павел?
Я не стал тянуть кота за хвост и выпалил:
— Вы судили конкурс рисунков, ну, «Осенние мотивы», да? — Учительница кивнула, поставила журнал одиннадцатого класса на место, взяла — девятого «В». — Я насчет работ моего брата, Бориса Мартынова, вы их видели?
Она качнула головой.
— Нет, не видела. Тамара Никитична говорила, что были еще работы, которые точно рисовал состоявшийся художник, потому на конкурс они не допущены.
— Она их даже не показала вам? — возмутился я.
— Нет, — ответила учительница спокойно.
— Но это рисовал он сам! При мне! Видели бы вы, как он расстроился. Что можно сделать, как думаете? Он же разочаруется в жизни! Утратит веру в справедливость.
Илона Анатольевна потерла пальцем между бровей, глянула на вошедшую химичку и сказала:
— Спасибо, Павел. Я подумаю.
Ну да, разговор исчерпан. Непедагогично говорить о таком с коллегой в присутствии ученика. Ничего! Костьми лягу, а вырву Борькину мечту из зубов химозы!
Вторым уроком была геометрия. Отвечать не было ни малейшего желания, члены бойцовского клуба в этот раз не вызвали огонь на себя, и наши тупари собирали урожай колов. Сперва Заславский не смог объяснить, как решил задачу, и Инночка поставила «двойку» за списывание, потом «кол» получила Желткова, не успевшая у нас списать, и Карась.
Заячковская еле вытянула на «трояк», Памфилов получил «четверку». Илья шепнул, когда Денчик решал у доски:
— Кабанов прям грудью встал за твоего Борю.
— И? — удивился я.
— Был послан…
— Мартынов! Каретников! — рявкнула математичка. — Что за переговоры?
Мы смолкли. Впереди Гаечка что-то продолжала писать. Зачеркивала, задумывалась и продолжала. Я ткнул ее в спину ручкой.
— Ты что делаешь?
Девушка отмахнулась зло, словно я ей настроение испортил, а не химичка.
Как уже повелось, на большой перемене мы отправились в столовую и наконец смогли нормально поговорить.
— Ну охренеть тварь, — прошипел Рамиль. — И слушать ничего не хочет, да? Так за Борис обидно!
От злости у него аж акцент прорезался.
— Ненавижу! — прошипела Гаечка.
— Давайте подумаем, что можно сделать, — предложил Илья. — Потому что нельзя это так оставлять.
— Никитич тупо никому его рисунки не показывала, — сказал я. — Решила в одну харю, что он так не может, и — в мусорку их.
— Ну падла! — прогудел Чабанов, я продолжил:
— На перемене успел поговорить с англичанкой, еще Елену нашу надо подключить.
— ОТ Илоны больше пользы будет, — резюмировала Гаечка, выставляя на поднос компот для всех. — Она — человечище. Еленочка отморозится, зачем ей проблемы? К тому же Борька — не ее ученик. А англичанка — она за справедливость.
— Ответственная за конкурс — Роза Джураевна, — принялся вслух размышлять я. — Надо с ней поговорить.
— Да не пойдет она против Никитича! — сказала Гаечка. — Они ж подруги.
Я подхватил поднос с полдником на всех и понес к нашему столику, каждый взял по пирожку и принялся сосредоточенно жевать. Только Гаечка вертела в руках кекс, отложила его и, покраснев, сказала:
— Я стих придумала про эту тварь.
— С матюками? — потер руки Минаев.
— Не, — мотнула головой она.
— Давай, — сказал я. — Все — тихо!
Гаечка достался тетрадь по химии, открыла на последних страницах.
— Только не помню пока. Читать буду… Вот возьму на день учителя и как прочитаю при всех! — Ее щеки вспыхнули, она подождала, пока подойдут Алиса и Каюк, и выдала:
— Вы стреляете в спины, но не видите лиц,
Ваша тупость и низость не знает границ,
Но железо не вечно, час расплаты настал
И коррозия ваш пожирает металл.
Корка ржавчины душу покрыла, как леп…
Я передернул плечами, вспомнив видение, Илья спросил:
— Что такое леп?
— Ну, перхоть. Бабушка так говорила.
— Нет такого слова, — уперся Илья, но я не дал ему душнить:
— Значит, будет. Продолжай, Саша, крутой стих, аж до костей пробирает!
Гаечка сверкнула глазами и зачитала:
— Корка ржавчины душу покрыла, как леп,
Ваше сердце мрачней, чем заброшенный склеп,
В нем — гниение, плесень и трупный распад,
Ваше «я» — это ноль, возведенный в квадрат.
Чем гордитесь вы? Чем вы лучше других?
Вы построили дом, вы придумали стих,
Или блеск ваших дел ярче всяких наград?
Ваше «я» — это ноль, возведенный в квадрат!
Минаев аж есть бросил и зааплодировал. Не прожевав, добавил:
— Вот да, прочитай ей его! Пусть покорежит Никитича! Молодец!
