А после физры команда бойцовского клуба наконец воссоединилась, и Гаечка, задыхаясь от восторга, рассказала Димонам и Меликову, как я подловил Баранову, и она не получила «отлично».
— Жаль, не видел этого, — буркнул Рамиль. — Какая же она мерзкая!
— Я бы тоже посмотрел, — улыбнулся Минаев, потерявший из-за нее заслуженную «пятерку», и злобно улыбнулся.
— Гнида мичуринская, — сострила Гаечка.
Анекдот про гигантские мичуринские овощи, Вовочку и раков, которых он выдал за мичуринских лобковых вшей, все знали, потому рассмеялись.
— Давайте так всегда делать, пока она не попустится? — предложила Гаечка. — Кто-то учит, готовится, а она пару вопросов задала — и молодец, а ты типа тупой. А у нее все вопросы дурацкие!
— Поддерживаю, — прогудел Чабанов.
Илья сказал:
— Делаем уроки на базе, помогаем друг другу, готовим вопросы на всякий случай.
Мы скрепили уговор, ударив кулаком по кулаку каждого.
— Сегодня в три на базе! — Я поднял палец.
— Не обещаю, — вздохнул Рамиль. — Бате надо помогать. Но вечером нагряну.
Мы начали расходиться по домам. Гаечка выглядела встревоженной и не спешила к себе. Посмотрела куда-то с тоской и спросила:
— Можно мне на базу сейчас? Илья, откроешь?
Я отследил направление ее взгляда и увидел учеников, выглядывающих из-за школьного забора. Отсюда было не разглядеть, кто это.
— Открою, — согласился он. — Только подождешь, пока я за ключом сгоняю?
Саша кивнула. Когда Илья исчез в подъезде, я спросил:
— У тебя с кем-то терки? Тебя пасут?
Ее щеки вспыхнули, она гордо мотнула головой.
— С чего ты взял?
Я промолчал, потому что выбежал Илья с ключом и пошел в подвал вместе с нами. Если со мной Гаечка, может, и поделится, то в присутствии Ильи говорить не станет, постесняется. Но, открыв дверь, он сказал:
— Без обид, если я домой? Жрать хочу не по-детски. Может, вы тоже — ко мне?
Мы одновременно качнули головами.
Спустившись в подвал, Гаечка расположилась на диване, стала сосредоточенно ковыряться в сумке. Я подождал, когда стихнул шаги Ильи, и ответил на ее вопрос:
— Вернемся к тому, с чего я взял, что тебя пасут. Ты опаздываешь в школу, Алиса тогда проговорилась про Карасиху. Сейчас тоже домой идти не то что не хочешь — опасаешься, и это видно. Что у тебя с Карасихой? Обещаю молчать.
Упираться Гайка не стала:
— Она назвала меня чукчей, я ее — уе… убожеством. Она меня — жирной, я ее — корявой. Слово за слово, то да се, она грозилась набить мне морду, а я — ей. Ну и вот.
— Так набей, ты сможешь, — с уверенностью сказал я. — А если нет, то ее ты тоже здорово потреплешь, и в другой раз она подумает, стоит ли к тебе лезть.
— Она всегда ходит с толпой. Они грозились мне лицо порезать. Я боюсь. — Гаечка передернула плечами. — Парни за меня не впишутся, потому что девчонок бить плохо и все такое. Так что я одна, а их как минимум трое, и они вообще без башки.
В той реальности, помню, Гаечка как-то долго не приходила в школу, а когда появилась, под слоем пудры угадывался бледнеющий кровоподтек.
Подумалось, что можно бы через Карася выйти на Катьку и переговорить с ней, но так я подставлю Гаечку — это все равно, что родителей подписать.
— Вызови ее на дуэль, — предложил я. — Мы проследим, чтобы бой прошел честно. И за пределами школы.
Гаечка еще раз передернула плечами, посмотрела на меня с ужасом.
— Она боксом занимается года два!
— Ты не ее должна побить, а свой страх. И показать, что не боишься отребья. Иначе так и будешь бегать.
Гаечка тяжело вздохнула, я продолжил:
— Наедь на нее, когда мы рядом. Она придет на разборки, ты выкати претензии и вызови ее.
— Мне страшно, — жалобно проговорила она, искривив рот, словно хотела заплакать. — Но я сделаю это.
Домой я пришел в три дня. Наташка уже делала уроки, Борис рисовал. Мама гремела посудой на кухне, а потом принялась нарезать лук — точь-в-точь, как в первый день, когда я стал взрослым. Тогда она расстроилась из-за отца. А теперь что?
Войдя в кухню, я старательно не замечал ее красных глаз. Что же такое, черт побери?! Чтобы отвлечь ее, я отчитался об успехах в учебе и спросил, как у нее дела — просто из вежливости спросил, не рассчитывая на ответ.
Мама отложила нож, кивнула на стул — присаживайся, мол, и ее прорвало. Она воткнула нож в доску и выпалила:
— Гайде Синаверовна увольняется!
Так звали врача, с которой мама сидела на приеме. Я округлил глаза. Что угодно ожидал услышать, но только не это. Ну а почему нет? Если полжизни проводишь на работе, то коллектив невольно становится второй семьей, проникаешься проблемой каждого. А мама там работает почти двадцать лет, и с Гайде они отлично ладили.
— Почему? — спросил я, стараясь не выдать облегчения, ведь для мамы это настоящая утрата, ей нужно сочувствие.
— Из-за главврача. Она к Гайде придирается, подставила, вот. Типа та взятку взяла! Типа больной нажаловался, а Гайде ведь никогда! Она всех всегда примет и выслушает, и схему лечения подберет правильную. Ее все любили! А звезда должна быть одна. Единственный врач нормальный уходит от нас. Ненавижу!
