- Виктор, - закричала Тамара как-то растерянно и, может быть, все-таки с некоторой насмешкой: - Виктор, выйди. Иди сюда. Мама уезжает. Выходит замуж.
Виктор вышел, поздоровался, кивнул на мой узел:
- Что это вы?
- Ты бы хоть с мужем или с женихом своим познакомила, - усмехнулась как-то жалко Тамара. - Он где?
- Он в машине.
- Он что, шофер, что ли? - еще спросила Тамара. - Пусть хоть зайдет.
И тут мне стало почему-то неловко. Словом, не хотела я сказать Тамаре и Виктору, что Ефиму Емельяновичу трудно зайти.
- В следующий раз, - сказала я. - В следующий раз он зайдет. И вы, я надеюсь, приедете к нам. У нас там очень хорошо. И я хочу, чтобы внуки потом приехали. Все-таки на свежем воздухе.
- А где это? - стала допытываться Тамара. Но я сделала вид, что не слышу, принялась завязывать узел.
- Давайте я вам помогу, - поднял узел Виктор.
- ...Виктор ваш мне понравился, - сказал Ефим Емельянович, когда мы опять выехали на шоссе. - Красивый и, видать, сильный малый. Если он не пьет, как вы говорите, много читает, может, знания копит и потом себя окажет. Всякое может быть...
- Жалко только, что он никого не слушает, не хочет слушать, - сказала я. - Даже отца родного как бы не очень признает. А отец, по-моему, не глупый старик.
- Все мы будто не глупые - и старые и молодые, - точно с усмешкой отозвался Ефим Емельянович. - И у всех на все случаи свои права. Но старики, на мой взгляд, права свои немножечко превышают. У них разгорается особая страсть, что ли, обязательно - надо или не надо - поучать молодых. И вы знаете, Тонечка, я уже давно пригляделся: чем глупее старики, чем бестолковее прожили свою собственную жизнь, тем горячее серчают на молодых и пробиваются к ним в учителя. А жизнь идет и все ломает, переламывает по-своему. Хорошая, Тонечка, вещь - жизнь.
И он вдруг впервые обнял меня правой рукой, придерживая, левой баранку.
- А я живу и радуюсь, что я еще живу, - сказал он, снова положив обе руки на баранку. - И никого ни осуждать, ни поучать мне не хочется. И не хочется думать, что мое время тоже уже прошло...
Он вдруг замолчал. А молчит он всякий раз, я это уже заметила, как бы сердито, и лицо его в такие моменты искажает мука.
Все-таки я попыталась его снова разговорить, спросила, "то он думает о Гале Тустаковой, о Галине Борисовне, и ее муже?
- Неохота мне о ней думать. И зачем? - повернул он ко мне действительно сердитое лицо. - Пусть о ней думает тот, кому больше надо...
Тогда я, даже чуть преувеличив, рассказала, как она относится к нему с каким увлечением и интересом.
- А мне все это безразлично, - опять отчего-то повеселел он. - Я никогда и раньше не относился к людям в зависимости от того, как они ко мне относятся. Это только очень слабые люди так приноравливаются: ты меня похвали, я тебя похвалю, ты - мне, я - тебе. Это жалкие души... И оленю ведь едва ли интересно, что о нем думает волк... А эта Галина Борисовна что вам - хорошая подруга? - снова повернул он ко мне как будто уже насмешливое лицо.
И тут я, похоже, затруднилась:
- Ну, как сказать...
- Ага, понятно, - засмеялся Ефим Емельянович.
И уже всю дорогу был веселый.
Вскоре мы действительно зарегистрировались, и он подарил мне золотое кольцо.
- Первая моя жена колец не носила, - объяснил он. - Они тогда, казалось, навечно вышли из моды. А теперь вот опять вошли. Многие, я вижу, носят. И вы, может, захотите...
- А вы? - спросила я.
- А мне оно, это кольцо, будто и ни к чему. У меня работа такая, что я его и потерять могу. И вообще, я, пожалуй, обойдусь, - засмеялся он.
А я была счастлива, что у меня есть муж, что я замужем. И пусть, я подумала, все это знают.
Москва, ноябрь 1977 г.
