— Если можешь, помолчи, — попросила Вера Тимофеевна. — Надо что-то делать…
— Надо позвонить Инге Вяловой, — сказала Людмила Федоровна, называя Ингу по фамилии, как называла ее смолоду еще в общежитии. — Это лучше всего. Все равно этого нельзя скрыть от Инги. Надо позвонить.
— Я не могу, — призналась Вера Тимофеевна. — Ну что я ей скажу?
— А ничего не надо. Разреши, я сама, — предложила Людмила Федоровна. Инга, — сказала она в телефон, — извини, что я звоню в такое позднее время, но ты должна немедленно приехать к Верочке Беликовой. Тут что-то произошло. Но это разговор, ты понимаешь, не для телефона. Что-то совершенно чудовищное произошло. Я не могу назвать…
Инга Вялова приехала раньше, чем можно было ожидать. Запыхавшаяся, в расстегнутом пальто, она вошла в переднюю, увидела бледную подругу свою Верочку, как обычно, крепко ухватила ее за щеки, поцеловала в губы:
— Ну, выкладывай, красотуля, быстрее, что у тебя тут стряслось?
— Да это не только у нее, как ты выражаешься, стряслось, — заметила, не могла не заметить — Людмила Федоровна.
Но Инга Вялова будто не видела ее, не хотела видеть, сняла, повесила пальто на вешалку, пригладила двумя ладонями седеющие волосы.
— Ты понимаешь, Инга, что случилось, — я встретила на улице Дмитрия. Ну, на Суворовском бульваре. Пригласила к себе. Потом стала звонить, чтобы ты приехала. Но Тереза Бенедиктовна мне сказала…
— Короче. Где Димка? — вдруг оборвала подругу Инга. — Он умер?
— Но ты понимаешь, — снова заговорила Вера Тимофеевна. — Ты должна понять…
Инга снова ее оборвала:
— Я ничего не понимаю. И никому ничего не должна. Где он?
— Да проведи ее наконец в спальню, — опять вступила в разговор Людмила Федоровна. Она теперь как бы издали наблюдала этих двух несчастных женщин, стоя у книжной полки.
В спальне Инга бросилась к мужу. Она тормошила его как живого, хотя сразу ясно было, что он уже неживой.
— Это тромб. Он же весь посинел — и лицо и шея. Это, конечно, типичная эмболия, — как бы самой себе объяснила Инга или еще кому-то, кто незримо присутствовал здесь или должен был присутствовать. — Это ему всегда угрожало. Но дело все-таки не в этом…
А Вера Тимофеевна непрерывно говорила:
— …Мы пили чай. Вдруг Дмитрий почувствовал себя нехорошо и захотел прилечь. Я провела его сюда. Я, конечно, испугалась и провела его сюда. Тем более он все время был взволнован…
— И ты что же, — сузила глаза Инга, — стала ему помогать раздеваться?
— Нет, он сам. Но ты понимаешь…
— Я понимаю только одно, что лгать не надо, — тихо, почти шепотом сказала Инга. — Никогда, ни при каких обстоятельствах не надо лгать. Это стыдно и подло. Все может быть у нас прекрасным, все может быть у нас прекрасным, — повторила она громко, — если мы никогда не будем лгать…
— Что может быть прекрасным? Подумай, что ты говоришь, Инга, — вдруг сказала Людмила Федоровна, заглядывая в спальню с уже найденным томом Плеханова. — Ведь ты пойми — умер твой муж, а ты…
— А ты, ханжа, помолчи, — приказала Инга. И, зачем-то опустившись на колени, стала закрывать веки покойного, говоря опять же очень тихо: — Ох, Димка, Димка, сукин сын, шалун мой несчастный, мой глупый медведь. Сколько раз я тебя выручала. Сколько раз. И вот — выручить больше не могу. Не в силах. И все-таки… Все-таки выручу — срама не будет. Верочка, где у тебя телефон?
— Инга, Ингуся, прости меня, — заплакала Вера Тимофеевна и схватила Ингу за руку.
— Что ты. Кто я такая, чтобы прощать тебя? Я тоже… Ну где, я спрашиваю, у тебя телефон?
Инга подошла к телефону, стала набирать номер, и вот теперь слезы крупными каплями застучали по телефонному аппарату.
— Плачешь? Это неплохо. А то я подумала бы, что ты уж совсем бесчувственная, — сказала Людмила Федоровна.
Ей, привыкшей ставить отметки ученикам и студентам, надо было и тут соответственно отреагировать.
И поразительно, что, сокрушаясь на словах по поводу этого действительно и страшного и редчайшего события, в котором уже наверняка она участвовала впервые, Людмила Федоровна оставалась хотя бы внешне невозмутимой.
— Я на тебя нисколько не обижаюсь за твою грубость, — подошла она вплотную к Инге. — Я понимаю твое состояние и не обижаюсь. — И повернулась к Вере Тимофеевне: — Так, Верочка, я возьму третий том?..
— Пожалуйста, возьми, — усталым голосом сказала Вера Тимофеевна. Возьми, что хочешь.
— …А зачем вы это написали? — спросила автора одна еще не очень пожилая женщина. — Чтобы кого-то напугать?
— Нет, — сказал автор. — Это написано, наверно, для того, чтобы лишний раз ощутить, как упоительна и неукротима жизнь — и при крайних неожиданностях.
