Школу Ольга еще как-то закончила, и будто бы появился какой-то просвет. Ее устроили учиться в академию дизайна, затратив на это очень большие деньги. Она посетила ее только один раз. И вдруг пропала на целых два месяца. И до этого бывало, что исчезала, но тут вышло, что уж очень надолго. Макаровы заявили в милицию, но те найти Ольгу не смогли. Тогда через знакомых вышли на людей в ФСБ, заплатили им, правда дорого – двести тысяч рублей – и через две недели ее нашли в Мурманске. Она там болталась с какой-то чумной компанией фанатов "Зенита". Казалось бы, чего фанатам "Зенита" было делать в Мурманске? Оказалось, они там снимали квартиру, жили там десять дней, а потом съезжали, не заплатив. Вернуться домой она наотрез отказалась. Эфэсбешник сказал Макаровым, что мы-де ее нашли, а дальше уж решайте сами. Хотите через милицию, или как по-другому. Макаровы решили съездить за ней сами. Ужас и опустошенность, который они испытали в Мурманске, трудно было описать. Это оказалась вовсе не она. Действительно очень похожая на нее была девочка, но не она. Потом Ольгу действительно нашли, а лучше бы и не находили. Это был обгорелый труп в подвале, обнаруженный сантехниками еще в ноябре, но только сейчас опознанный матерью по найденным в одежде ключам от дома и огненно рыжим волосам.
А у других постоянных пациентов Борискова, кстати, очень приличных людей, дочь-красавица Настя – хоть икону с нее пиши, вдруг уже в двадцать лет ушла в так называемый "подвальный мир". Ей почему-то нравилось жить в этом страшном черном болоте, на дне общества. Возможно, она ощущала там себя совершенно свободной. Она бы вырвалась оттуда, если бы только она захотела, но ей нравился этот грязный мирок. Она чувствовала себя в нем, как рыба в воде. Там шатались какие-то личности, сплошь в татуировках; люди, которые никогда нигде не работали и вовсе не желали работать; типы, которые никогда не спят ночью. Там не надо было каждый день ходить на работу, и в ее постели оказывались самые разные типы и даже женщины. Там пили водку, глотали таблетки и кололи героин. Там смерть спала рядом на соседней кушетке, накрытая с головой какой-то засаленной шалью и ее ржавая коса с запекшейся на ней чьей-то кровью стояла тут же в углу. У Насти не было ни трудовой книжки, ни страховки, ни постоянной регистрации – и это ей тоже нравилось. Она иногда выныривала оттуда на два-три дня, чтобы отъесться, выспаться, а потом снова возвращалась туда, обычно что-нибудь прихватив из дома – какие-нибудь вещи подороже или деньги. Однажды даже унесла телевизор. Иногда, очень редко, они встречали ее на улице с ее приятелями "оттуда" – те щурились на дневном свете и явно плохо его переносили. Это были страшные люди ночи. У нервного прохожего при встрече с такой компанией в темное время суток запросто могли начаться непроизвольная дефекация и мочеиспускание. Потом Настя попала в тюрьму все за то же – за наркотики. На зоне она родила ребенка. От кого она ухитрилась там забеременеть, было неизвестно, но с ее природной красотой, обаянием и шармом отцом ребенка мог быть кто угодно, кого бы она сама захотела, – хоть адвокат, хоть сам начальник зоны. Вела она себя в колонии примерно, ухаживала за ребенком как самая что ни на есть образцовая мамочка и очень скоро попала под амнистию. Однако как только она приехала в Петербург, видимо из-за того, что по дороге не смогла найти дозу, тут же на вокзале сильно напилась – буквально до потери сознания, а ребенка своего там же и потеряла. С концами.
Такие были страшные истории, поэтому в последнее время, как только в коллективе заходили разговоры о детях, Борисков старался уходить и не слушать. Обычно было два варианта детей: дети-ангелы, которые хорошо учились и слушались родителей, и дети-монстры. И про то и про другое слушать Борискову было неприятно.
