Оказывается, заходил Виктошин двоюродный брат Андрей. Только что ушел. Он служил по контракту на Кавказе, не так давно вернулся оттуда и уже месяц был в чрезвычайном раздражении, крыл армию почем зря. Денег, конечно, сколько-то привез, там еще и подработали: брали мзду со всех машин, проезжающих через их блокпост. Но рассчитывал на гораздо большее. Уже раньше как-то заходил, показывал фотки, на которых они постоянно чего-то пили и ели, точнее жрали. Отвратительные там были рожи. Мужчины без женщин. Возможно, просто снимали только на пьянках. Ассоциация с Чечней была такая: налипшая к сапогам огромными комами грязь. Поэтому тогда у казармы, вагончиков всюду были поставлены скребки для очистки от этой грязи. И все равно внутри помещений тоже все было в грязи. Уже и обувь снимали у входа – ничего не помогало. Впрочем, старики рассказывали, что в Великую Отечественную была грязь и пострашнее – на Украине по весне целиком засасывало лошадей. Тогда казалось, что ветераны, как всегда, преувеличивают, но после Чечни очень даже в эти рассказы верилось. Как-то в Краснодарском крае Борисков только чуть съехал после дождя с дороги и все – завяз наглухо, вытягивали трактором. Шлёпки тогда на ногах были – так и остались в грязи – уж такая была она липкая и вязкая – грязь российского юга.
Легли спать. Виктоша сунулась, было, к Борискову под его одеяло, но, увидев его закрытые глаза, хмыкнула, залезла под свое одеяло, завернулась в него, как сосиска, и тут же уснула.
Как всегда ровно в девять утра в понедельник началась большая больничная конференция, отчеты подразделений за прошедшую неделю. Среди общей информации сообщили, что в большой палате на пульмонологии был выявлен бациллоноситель туберкулеза, которого безуспешно уже недели две лечили от пневмонии. По контакту теперь проходили все, лежавшие в этой палате и, естественно, весь персонал отделения. Палату сейчас закрыли и обработали дезсредствами. Под это дело обругали всех: приемное, заведующую отделением и лечащего врача.
Потом слово передали начмеду, и началась очередная накачка. Речь опять касалась платных услуг, или, как говорилось "внебюджетных средств". Сзади прошептали: "Скоро уже с нас самих будут требовать деньги только за то, что разрешают на работу приходить!" По ходу дела ознакомили с передовым опытом одной из городских больниц: там деньги начинали выкачивать еще с приемного отделения. Был придуман гениальный трюк под названием "благотворительный взнос". Все больные, поступающие на плановые операции и лечение, должны были заплатить две тысячи рублей в качестве добровольного благотворительного взноса под роспись. Это иногда срабатывало даже по неотложке, если пациента привозили родственники. Бывали, конечно, и проколы, но без особых последствий. Например, родственники сами на своей машине ("скорой" они так и не дождались) привезли однажды человека с болями в сердце. Помощь ему никакую долго не оказывали, сетуя на то, что для этого нет никаких лекарств, и тянули до тех пор, пока те не подписали бумагу – договор о платных услугах и не получили от них деньги. Буквально сразу же пришла медсестра и четко выполнила назначения врача. Те, правда, потом написали жалобу в комитет здравоохранения о задержке неотложной помощи, но из комитета через какое-то время ответили, что проверили все документы, и что претензий к больнице нет, поскольку "вы сами подписали бумагу о согласии на платную помощь".
Потом снова начали всех ругать. Всегда по любому поводу наверху говорили, что вы работаете плохо, и вообще все плохо и все не так. Не так заполнены истории болезней, плохо написаны эпикризы, много ошибок по оформлению многочисленных бумажек, которыми неизбежно обрастает любой пациент. Короче, все плохо! Денег в больнице, сколько Борисков здесь работал, тоже никогда не хватало, всегда положение было отчаянное. Был хронический кризис, который так и тянулся с начала девяностых, а точнее, был всегда. Между тем, вовсю работали компьютерные, магнитно-резонансные томографы, в больнице постоянно делали ремонт. Причем отремонтированные под "евроремонт" помещения в одном и том же коридоре могли соседствовать чуть ли не с трущобами. Борисков давеча зашел в такую "пограничную" палату. Оттуда только что вывезли умершего, и теперь палату нужно было убрать. Это тоже была вроде бы отдельная палата, типа изолятора или полубокса, очень вонючая, и туда пока никого больше не клали. Так было принято. Что-то, показалось Борискову, лежало на полу. Он заглянул под кровать. Там стояла переполненная буквально до краев "утка", судно с обильным содержимым и еще пустой эмалированный тазик с надписью "Для рвотных масс". Что еще лежало. Борисков потянулся и поднял с пола маленькую бумажную иконку Николая-чудотворца. Подержав какое-то время ее в руке, он поставил иконку на подоконник. Судя по всему, владелец этой иконки и сам Николай-чудотворец уже встретились лично.
