– Понятно, – невозмутимо продолжал Морита. – Но мы думаем, что советская власть в центре – Хабаровске, в Москве – будет недовольна вашими действиями, господин Тряпицын. Не может быть, чтобы вам дали инструкции обижать население.
– Инструкции! – снова стукнул наганом по столу Тряпицын. – Мне не нужно никаких инструкций! Я здесь хозяин и распоряжаюсь сам. Что касается Москвы, то она вполне одобряет мои действия. Я имею телеграмму от самого Ленина. Товарищ Лебедева, прочитайте телеграмму господам японцам.
Маленькая, вёрткая, смуглая брюнетка, одетая в меха, отнятые у жены коммерсанта Люри, сильно намазанная и напудренная, взяла со стола папку, нашла в ней телеграмму и прочла приятным, грудным голосом – торжественно и с некоторым пафосом:
– «Командующему Николаевским фронтом товарищу Тряпицыну. Москва. Горячий товарищеский привет храброму защитнику диктатуры пролетариата против чёрных банд и японских империалистов. Ленин».
– Как видите, господа японцы, – твердо заговорил Тряпицын, – я имею полное одобрение со стороны Москвы, от самого товарища Ленина, и буду делать в Николаевске всё то, что найду нужным. Так что ваш протест я оставляю без внимания. Ваше вмешательство в наши дела совершенно неуместно, и мы предъявляем вам контр-протест. Сегодня только мы обсуждали вопрос о вашем пребывании в Николаевске, и я очень рад, что как раз вы собрались к нам. Мы все пришли к заключению, что присутствие иностранной вооружённой силы в Николаевске нежелательно, а потому предлагаем вам сдать нам оружие не позднее 11 часов 12 марта. Мы абсолютно гарантируем вам и мирному японскому населению безопасность и поможем вам выехать на родину, когда вскроется лёд на Амуре. Мы рекомендуем вам, когда вы вернетесь на родину, установить там такой же порядок, какой мы установили в Николаевске, – то есть советскую власть.
Тряпицын и все окружающие его захохотали.
Гробовое молчание было ответом Тряпицыну. Потом капитан Морита поговорил с Окада и Мияки и через некоторое время ответил:
– Ваше требование очень неожиданно. Мы думаем, что японский отряд не может это сделать без разрешения Токио. Японские солдаты не могут сдаться.
– Дело ваше, – угрюмо сказал Тряпицын. – Как бы только хуже не было. Вы всё-таки передайте это вашему майору. А завтра мы пришлём наше требование в письменной форме. Нам нужно ваше оружие для борьбы с белыми гадами, а вам это оружие ни к чему: вас никто не тронет.
Японцы молча пошли к выходу. Тряпицын засмеялся:
– Не ждали! Расстроились! Товарищи Наумов, Фролов, Чёрный! Отдайте приказ, чтобы все наши части были начеку. Удвойте караулы, да чтобы ночью половина только спала. Как бы японцы первые не напали.
Вошёл партизан.
– Тебе чего? – спросил Тряпицын.
– Товарища Лебедеву. Её какая-то женщина просит. Чего-то поговорить.
Лебедева спрыгнула со стола, поправила беличью пелеринку, в которую зябко куталась, и вышла в соседнюю комнату.
В соседней комнате стояла у дверей Анна Алексеевна Синцова. Она прислонилась к косяку. Её трясло, лицо было бело, под глазами синели тёмные круги.
– Вам чего, гражданка? – своим мягким грудным голосом спросила Лебедева, подойдя к Синцовой.
– Вы товарищ Лебедева? – дрожащим шепотом сказала Анна Алексеевна.
– Да. А вы кто?
– Я жена учителя Синцова. Я пришла вас умолять, как женщина женщину. Отпустите моего сына!
– Какого сына? О чём вы говорите? Кто вас сюда пропустил, в штаб?
– У меня сына арестовали ни за что ни про что. Ему всего и лет-то семнадцать, ещё реального училища не окончил. Пощадите его! В тюрьме каждый день расстрелы, я боюсь, что и его… Молю вас, как женщину, вы должны понять сердце матери… я измучилась, исстрадалась… Если нужна чья-нибудь жизнь, так возьмите мою. Я уже прожила, а он ведь ещё мальчик. Молю вас…
– Я ничего не могу сказать вам, – Нина Лебедева терпеть не могла слез, но что-то шевельнулось в ней при виде этих огромных, скорбных глаз.
– Молю вас… на коленях… – Анна Алексеевна медленно опустилась на пол.
– Ах, не нужно… что вы! – Лебедева сделала досадливый жест. – Я ничего не могу… впрочем, подождите… встаньте, да встаньте же. Как зовут вашего сына?
– Леонид Синцов.
– Подождите здесь. Если списки арестованных сейчас в штабе, я попробую узнать, в чём дело. Садитесь вон там, в углу.
Лебедева ушла. Анна Алексеевна ждала минут пятнадцать. Вернулась Лебедева совсем другая – гневная, раздражённая.
– Как вы смели лезть сюда в штаб?! Ваш сын арестован, как активный контрреволюционер, боровшийся с оружием в руках против советской власти. Его ждёт наказание, его будут судить. Идите отсюда немедленно, пока я не приказала вас арестовать. Гончаров! Дневальный! Кто пропустил эту женщину в штаб? Вывести её немедленно – и чтобы это больше не повторялось! Нахальство – пришла просить за белого гадёныша!
Уже в коридоре плачущая Анна Алексеевна всё ещё слышала разгневанный голос, из мягкого и грудного ставший визгливым и отвратительным.
Майор Исакава был спокоен и нетороплив. Положив перед собою на стол план Николаевска, он говорил своим офицерам, поблёскивая золотой оправой очков:
