1929 год начался для российской эмиграции трауром – умер Великий князь Николай Николаевич. Знамя борьбы из похолодевших рук царственного вождя принял генерал Кутепов.
Перемены произошли и во враждебном стане: в Москве победил Сталин, который справился со своим главным противником Троцким и выслал его в Турцию. Грызня на Кремлёвском Олимпе породила немало радостных надежд в эмигрантских душах, но этим надеждам не суждено было осуществиться.
Наоборот, именно в этом году эмиграции – по крайней мере, на Дальнем Востоке – суждено было испытать много горя во время советско-китайского конфликта.
Та тайная, становившаяся открытой, напористая работа Коминтерна, которая велась в Маньчжурии, всё более и более раздражала китайцев и всё ярче рисовала им конечные цели Москвы – разложение и захват сначала Маньчжурии, а потом и всего Китая.
Маршал Чжан Сю-лян, сменивший на посту правителя Маньчжурии маршала Чжан Цзо-лина, погибшего за год перед тем во время взрыва поезда, перешёл к решительным действиям против большевиков.
Китайские власти обвиняли большевиков в систематической подрывной работе против порядка, существовавшего в Маньчжурии, в третировании прав китайцев на КВжд. В конце мая 1929 года китайская полиция, получив сведения, что в советском харбинском консульстве происходит тайное совещание руководителей подрывной работы в Маньчжурии, нагрянула в консульство, произвела обыск и арестовала тридцать восемь участников собрания, среди которых были и женщины.
Во время обыска советский консул Мельников только иронически улыбался: в консульстве уже знали о предстоящем обыске от платных агентов в полиции и все компрометирующие документы были сожжены.
Июль был жаркий, пыльный, как почти всегда в Харбине.
Полунин провёл этот день за Сунгари, купался в протоке Солнечного острова, поужинал в яхт-клубе и часов в 9 вечера, бодрый, свежий, набравшийся яркого солнца и чудесного сунгарийского воздуха, приехал в редакцию «Сигнала».
В это время Полунин исполнял секретарские обязанности в газете и, входя в редакцию, озабоченно думал, что завтра в газете ничего интересного не будет: было летнее затишье, когда город разъезжался на дачи и по курортам и деловая жизнь замирала. Скучны были и телеграммы.
Полунин написал очередную статью, перечитал её и нахмурился: статья не удалась, была бледна и шаблонна. Но переделывать не хотелось.
Полунин прочёл фельетон, передовую статью на следующий день, кое-что поправил, переделал и углубился в хронику, которую собрали за день сотрудники. Всё было скучно и серо.
Пришёл и сел за стол напротив Полунина работавший в «Сигнале» поэт и фельетонист Смелов. Это был полный, краснолицый человек с льняными волосами и светлыми глазами, очень талантливый, очень культурный, но не без странностей.
Он был большой эпикуреец, любил хорошо покушать, выпить, становился, покушав и выпив, очаровательным собеседником. Впрочем, иногда он бывал резок, дерзок и способен на самые необыкновенные выходки.
Смелов сел, пожевал красными губами, сонно посмотрел на Полунина и гнусаво промямлил:
– Брось, Саша, эту муру и пойдём выпьем.
Он мечтательно посмотрел в потолок, снова пожевал губами и вздохнул:
– Хорошо бы сейчас цыплёнка в сухарях. Люблю цыпленка!
– Некогда, – буркнул Полунин.
– Ну вот, некогда! Брось, пойдём к Гидуляну. Хочу выпить. И деньги есть. Пойдём.
Полунин любил этого светловолосого, светлоглазого человека, циничного и не всегда приятного, но таившего за этой раз навсегда надетой на себя маской какого-то «анфан террибль» большую душу и огромные творческие силы, которые он иногда показывал толпе в чеканных, глубоких, сверкающих стихах.
– Ну, пойдём, Саша. Брось эту ерунду!
– Отстань! Дай закончу. Тогда пойдём.
Через полчаса они подходили к ярко освещённому ресторану Гидуляна – излюбленному харбинцами храму еды. У самых дверей ресторана к ним подбежал оборванец, с опухшим и красным лицом, с фиолетовым синяком под глазом.
– На стопочку водки великому человеку!
– Великому? – промямлил Смелов. – Чем же ты велик?
– Поборол гордыню тщеславия, – торжественно ответил оборванец. – Из храмов и капищ ушёл на улицу и на улице живу, вдали от соблазна. В прошлом стремился к славе, к учению, к буржуазной жизни. Теперь познал: всё суета сует. Омниа мея мекум порто – вот моя философия. И вообще, доложу я вам, благородные синьоры, что на свете есть только три великих человека. Только три.
– Кто же это? – улыбнулся Смелов.
– Лёвка Толстой, Федька Шаляпин и я.
– Браво! – захохотал Смелов. – Ну, получай! Люблю уличных Кантов!
Босяк ловко сунул полтинник в карман и раскланялся, приложив руку к сердцу. Полунин и Смелов пошли в ресторан.
– А ведь я видел где-то этого босяка, – задумчиво протянул Полунин. – Абсолютно уверен, что я его знаю.
– Брось, – пожевал губами Смелов, заблестевшими глазами рассматривая меню, когда они сели за столик. – Посмотри лучше вот сюда. Тут, милый мой, сёмга есть и московские грибочки. Так как?
– Подожди, – сказал Полунин. – Я забыл позвонить редактору, есть два вопроса.
– Брось! Ерунда!
– Нет, нужно.
