– Нет, конечно. Но всё же… кто он такой? Можете сказать?
– Батраков. Член правления КВжд.
Полунин свистнул.
– Советский? Тем более, Надя. Неладно всё это. Пойдут разговоры, дойдёт до мамы. Женат?
– Да, – опустила голову Надя.
– Для него это приключение, а вас он может скомпрометировать. Вы меня извините, Надя, но когда бываете с вашими мальчишками – это одно. А это взрослый человек, семейный, занимающий хоть и советское, но какое-то положение. Мне говорила Анна Алексеевна, что вы при ком-то машинисткой или секретаршей. Уж не при нём ли?
– Да.
– Ну, вот видите! Ваши имена обязательно свяжут. Это очень неосторожно, Надя, и это может причинить большое горе вашей маме. Подумайте об этом. Это очень серьёзно, Надя, поверьте!
Надя ушла расстроенная.
23 марта 1935 года Харбин был потрясён срочной радиограммой агентства «Кокуцу», в которой сообщалось, что СССР продал правительству Маньчжу-Го свои права на КВжд. Подписание договора состоялось в Токио, и в тот же день в Харбине было последнее историческое заседание правления КВжд, закончившее бесконечно долгие переговоры о продаже дороги.
Вместе с другими сотрудниками газет Полунин проехал в правление дороги, уже окружённое огромной толпой любопытных. С некоторыми репортёрами и корреспондентами японских газет Полунину удалось попасть в большой зал правления. За столом заседаний к этому времени собрались все советские и маньчжурские члены правления.
Ровно в 10 часов утра председатель правления Ли Шао-ген объявил:
– Переговоры в Токио о переуступке советских прав на КВжд закончились подписанием договора. Я объявляю об этом официально.
Советский товарищ председателя Бандура подтвердил это заявление тихим, дрожащим голосом.
– Мы должны, – сказал Ли Шао-ген, – вынести соответствующее постановление, чтобы немедленно провести токийское соглашение в Харбине. Вы не возражаете?
Этот вопрос относился к Бандуре. Тот молча кивнул головой. Этим кивком была поставлена точка, завершившая историю прежней КВжд.
– Послушайте, – шепотом спросил Полунин Бочкова, железнодорожного репортёра «Сигнала», – вот этот, как его… Батраков… будет уволен сегодня вместе с остальными?
Он кивнул на белокурого гиганта, который сидел впереди остальных советских членов правления.
– Нет, – также шепотом ответил Бочков. – Он будет наблюдать за правильностью передачи дороги. Он – уполномоченный наркомпути. Это была основная цель приезда его из Москвы.
– Что вы о нём знаете?
– Он занимал довольно крупные посты в Москве, как мне рассказывали в правлении КВжд. Прошлое его теряется где-то в тумане. Говорят, что он партизанил где-то. Но у него есть какой-то лоск, и он не совсем похож на рабочего. Видимо, он человек очень способный. Что это вы так интересуетесь им?
– Мне всё кажется, что я его встречал где-то. Но не могу вспомнить, где. Кто этот японец, который вошёл сейчас в зал? Во фраке, с орденами?
– Граф Хаяси, председатель правления Южно-Маньчжурской железной дороги. Он будет принимать КВжд в эксплуатацию ЮМжд. Посмотрите, а большевички-то взволнованы…
– Ещё бы! Жалко расставаться с тёпленькими местечками!
– Что же будет дальше, Саша? – спросила Ольга, – Ну, вот, продали дорогу, а дальше что? Уютный свет лампы с оранжевым абажуром как-то особенно выигрышно падал на тёмно-карие глаза девушки, на ее высокий, чистый лоб, на русые косы, свёрнутые тяжёлым узлом на голове. И вся она была необыкновенно нежная, тонкая, изящная.
Полунин смотрел на неё и думал, что как-то не замечал раньше, какая она удивительная и славная. Словно в первый раз увидел он, какие у нее свежие, сочные губы, тонкий профиль, красивые музыкальные руки. Давно ли она была девочкой, прибегала раскрасневшаяся от мороза к нему в библиотеку за Тургеневым и Толстым, а дома неумело, слабыми детскими руками играла вальсы, а он дразнил её и смеялся, когда она путалась и цеплялась одной рукой за другую. Тогда она вспыхивала и убегала к себе в комнату.
Теперь уже недетские глаза иногда подолгу смотрели на него – серьёзные, глубокие, тёмные глаза, живые, согретые внутренним теплом.
– Что будет дальше, Оля? Подошли один к другому вплотную два чужих, враждебных мира – и когда-нибудь они столкнутся.
– Неужели война? – девушка почти прошептала это.
– Конечно! Не сомневаюсь. К этой войне и мы, эмигранты, должны готовиться. «Это будет последний, решительный бой»…
– И вы пойдёте, Саша?
– А вы как думаете? Писать всё время то, что я пишу, а когда настанут сроки, чтобы это осуществить, то в кусты? Как можно!
– А вы могли бы, Саша, решиться на какой-нибудь подвиг? Ну, проникнуть в СССР, начать там террор, уничтожить кого-нибудь из главарей большевизма?
– Я предлагал свои услуги. Молодёжь ведь ходила в СССР из Харбина. Но по многим причинам меня не пустили. Находят, что я здесь нужнее.
– Кто это находит? Про кого вы говорите?
– Э, Олечка, много будете знать, рано поседеете!
– Вот вы какой! Ну, не говорите.
Они помолчали.
