Пронзая гвоздем свою ногу, испытываешь яростную боль, пронзающую нервные окончания до мозга, после прибывает моментально холодный пот, но боль снова дает о себе знать, свидетельствуя своими толчками – как происходит при землетрясении – и только пот осаждает безудержный выплеск адреналина, принижая температуру тела. Далее исходит легкая дрожь внутри тела – чувствуется, как от клетки к клетке передается волнение души. Импульсы затухают, – лишь немного пробитое ранение дает о себе знать, начиная процесс постепенной и долгой регенерации, вследствие чего, сохраняя пронизывающую боль. Присев отдохнуть – тебе необходимо это сделать, – следует отдышаться, перевести дух и продолжить движение, вспоминая лишь о нелепом шаге и чистой случайности, которая чуть было не свалила тебя наповал. Это всего лишь гвоздь, а столько мучений! Тогда насколько сильно сердце человека, если все-таки получается перебороть тот страх и мучение лежа в развалинах с разодранными мускулами и кожей.
Августа бросало в дрожь – как обычно бывает при резком дуновении холодного ветра, залетающего в неприкрытые полости одежды – при восприятии действительности всего происходящего.
Все было настолько трагично и ужасно: 20 человек не сумели выжить, из них 15 детей. Смерть была моментальная, или почти скорая, но нет значения, мучился человек, или же не испытывал муки. Его нет, он покинул свое тело, – перед ним пустота, может бесконечность, но его нет. Их нет: дети не прожили дарованную им жизнь сполна, не прочувствовали переходов с детства в отрочество, после – в юность. Им не даровали свободы родители, – когда в своем совершеннолетии волен распоряжаться своей судьбой как вздумается тебе. Не будет ностальгии и чувства безысходности в случайные моменты грусти. Для родителей все потерянно, особенно когда они остались живы. Были и те, кто после скрывал радость за лживой прелюбодейской физиономией горести и сожаления, а также источал ненависть на виновных с излишним энтузиазмом. Некоторые были в тот момент уже на работе, или проводили свой выходной утром за чашкой чая, и, услышав по новостям о взрыве, разрушениях и пожаре, падали наземь, глухим стуком ударяясь об пол, невольно окуная присутствующих в квартире в предчувствие потрясений. Кому-то удалось испытать огромное облегчение, узнав о сохранности своих родных, которые по мобильному телефону набирали судорожно, впопыхах своих близких, и обезвоженным, дрожащим голосом, нервно извещавших о своем спасении.
Прискорбно. Отвратительно. На душе Августа селилась жалкая ненависть, не способная добиться правды. Ему был так мерзок фонтан, мерзки искусственные лужайки, в некоторых местах громожденные валунами, противны качели, и смеющиеся прохожие возле. В целом это было место уединения, но не было создано такой атмосферы. Может и не стоило здесь затевать сквер!? А может не стоило людям давать возможности после года катастрофы – иначе не дать определения – бежать стремглав на открытие, и с конфети праздновать возведение маленькой часовни!? Август недоумевал: «Зачем быть настолько омерзительными, жеманными, если все забыто как страшный сон». «– Зачем?! – прорывалось второе «я». – А тебе то какое дело, не вечно же жителям этого города страдать, – отвечало первое». «Но и не резвиться, как козлики на нежной цветущей лужайке полной свежести и жизни. Во всяком случае, не на этом месте». Август плюнул на кирпичную брусчатку смачной слюной, скопившейся из-за злости и обездвиженного состояния. Не пошел он дальше, а всего лишь сделал поворот на девяносто градусов, и пустился домой.
Сейчас ничего в особенности его не тревожило, забыта была та стычка с молодой парой – снисхождением проникся он к этой ситуации, – только кадры случившегося мелькали в голове, как и о том взрыве, случившемся чуть больше года назад и унесшего птнадцать детей и пять взрослых в пучину безмерности.
Он устал, а идти оставалось прилично – каких-то восемь километров.
Глава I
