Герман снова удивился Провидению, своему противнику за шахматной доской. Невозможно было найти более подходящего времени для того, чтобы поставить Герману мат. Но может, это еще не конец? Может быть, ему следует вернуться к раввину и попросить денег в долг? Договориться с Машей, чтобы она взяла его с собой домой? Многие из гостей приехали на машинах, они наверняка подбросят ее. «Нет, лучше сдохнуть!» — пробормотал Герман.
Он направился к Бродвею. Там оказалось не так ветрено, холод чувствовался не столь остро, было светлее, чем на набережной. Герман увидел кафетерий. Когда он перебегал дорогу, его чуть не сбило такси. Водитель обругал его. Герман покачал головой и махнул рукой в знак извинения.
Герман ввалился в кафетерий, окоченев от холода и едва переводя дыхание. Здесь, при свете и в тепле, заранее накрывали столы к завтраку. Время словно сместилось: народ читал утренние газеты, завтракал глазуньей с жареной картошкой, французскими гренками и вафлями с сиропом, овсянкой со сливками, молочной манной кашей и сосисками. От запахов у Германа сжалось сердце.
Несмотря на то что он опять перечил Богу и даже пытался отрицать Его существование, Герману пришлось мысленно воздать Ему хвалу. Если бы это кафе было закрыто, Герман лежал бы сейчас в снегу. Он выбрал столик у стены и положил туда пальто и шляпу. Вдруг он спохватился, что не взял у входа чек, и подошел к кассиру, чтобы объяснить, что произошло. Тот сказал:
— Да, я видел, как вы вошли. Вы выглядели совсем замерзшим.
«В мире осталось еще немного благородства», — сказал кто-то внутри Германа. Он взял поднос и только теперь почувствовал слабость. Он едва донес трясущийся поднос до стойки. Там он взял овсянку, яйца, рогалик и кофе. Весь завтрак обошелся ему в пятьдесят пять центов. Когда Герман шел к столу, ноги у него подкосились, он испугался, как бы не упасть под тяжестью подноса. Но как только он принялся за еду, энергия стала возвращаться к нему. С каждой минутой он чувствовал новый прилив жизненных сил. Аромат кофе опьянял его. Впервые в жизни он почувствовал, как неблагодарно есть, не совершая благословения. Все было кем-то тщательно продумано.
Герман чувствовал собственное унижение, смирение бедняка, согретого ложкой горячей еды. Сейчас у него было только одно желание: чтобы кафетерий оставался открытым до утра. Здесь бы он как-нибудь протянул всю ночь.
К столу подошел пуэрториканец, чтобы убрать посуду. Герман спросил его, когда они закрываются, и тот ответил:
— В два часа.
Стало быть, Герману оставался всего час, в два часа ночи его снова выгонят на снег и холод. Ему необходимо было составить план, принять решение! Он увидел телефонную будку. С собой у него была мелочь. Может быть, Тамара еще не спит? Может быть, он дозвонится до нее? Ему в любом случае надо было с ней поговорить. Сейчас она была единственной женщиной, которая не вступила с ним в конфликт. В его положении тратить целых десять центов было рискованно, но, несмотря на это, он вошел в будку и набрал номер Тамары. Ответила какая-то женщина, которая пошла позвать Тамару. Не прошло и минуты, как он услышал ее голос.
— Надеюсь, я тебя не разбудил? Это я, Герман.
— Да, Герман.
Оба немного помолчали.
— Ты уже спала, верно?
— Нет, я читала газету.
— Тамара, я застрял в кафетерии на Бродвее. Он закрывается в два. Мне некуда идти.
Тамара помедлила с минуту.
— А где твои жены?
— Они обе объявили мне войну.
— Что ты делаешь так поздно на Бродвее?
— Я был в гостях у раввина, по-русски это называется: на
— Знаю, знаю. Хочешь приехать ко мне, да? Здесь ужасно холодно. Я натянула свитер рукавами на ноги. В доме сквозняк, как в развалинах. Что за войну они тебе объявили? А вообще-то заходи. Я хотела тебе позвонить, мне надо с тобой кое о чем поговорить. Беда в том, что в доме закрывают входную дверь, а дворник лежит пьяный в подвале — как это называется? — в бейсменте. Можно звонить в дверь хоть два часа, он не откроет. Когда ты будешь здесь? Я сама тебе открою.
— Тамара, мне стыдно тебя беспокоить. Просто я остался без ночлега и без денег на отель.
— Теперь, забеременев, она затеяла скандал?
— Ее подстрекают со всех сторон. Не хочу упрекать тебя, но тебе не следовало открывать мистеру Пешелесу наши тайны.
Тамара вздохнула:
— Он пришел ко мне в больницу и засыпал меня тысячей вопросов. До сих пор не могу понять, как он меня нашел. Он уселся у моей кровати и пытал меня, как следователь. Даже пытался меня просватать. Сразу после операции. Что за подхалим! У меня больше нет сил на обман и выдумки. Он дал мне честное слово, что никому не расскажет.
— Да, я заварил такую кашу, что теперь все идет наперекосяк, — сказал Герман. — Лучше я поеду на Кони-Айленд.
— Сейчас, с Бродвея? Ты будешь ехать всю ночь. Нет, Герман, заходи. Я все равно не сплю по ночам, лежу до рассвета и глаз не сомкну.
