Врангель успевал не меньше: и кивать в нужных местах, и шутку смешком поддержать, и сквозь прищур пытливо разглядывать хозяина... Высокий, всего-то на голову ниже. Сутулый — не иначе как от неумеренного сидения за письменным столом. Красивым не назовёшь: черты лица тонкие, а нос несуразно большой, с какой-то приплюснутой переносицей, глаза расставлены слишком широко, подбородок маленький и безвольный... Длинные усы, лихо закрученные стрелками вверх, выглядят как-то по-водевильному... И одет не ахти: кургузый, не по росту, пиджак дешёвого сукна и вдобавок сильно потёрт на локтях... Но в заразительном смехе, умном живом взгляде и даже в слабом голосе — «бездна обаяния», как выражается Олесинька. Такие умеют нравиться женщинам... Но самое яркое и притягательное — язык. Поострее американской бритвы «Жиллетт» будет. Не приведи Бог попасть... И пишет так же? Глупо не огладить такого лишний раз...
— А вы не думаете, Василий Витальевич, что пора возобновить выпуск «Киевлянина»? И бить их вашим словом, раз мы пока не можем бить оружием?
— Нет, — решительно возразил Шульгин. — Конечно, все эти вопли украинствующих про «русское иго», под которым, дескать, «Украина стонала двести лет», насильственная украинизация учебных заведений — всё это гнусно и отвратительно. Но я прекратил выпускать газету, протестуя против не-мец-кой оккупации... А теперь шавки Эйхгорна через разных гешефтмахеров — ну, разве один Липерович ещё не в гешефте! — предлагают возобновить, но только... только-то!.. не нападать на германскую политику. А вот не дождутся! Раз моё молчание для них опаснее моих статей — буду бить их молчанием...
Врангель счёл нужным ограничиться понимающей улыбкой.
— ...Значит, совсем их дела плохи. И прекрасно! Щирая Украина погибнет в исполинской пасти истории, словно Атлантида. А Россию и монархию мы восстановим. Любой ценой восстановим... Но! — И Шульгин, как строгий учитель, сделал крайне серьёзное лицо и ткнул худым пальцем в низкий потолок. — Упаси нас Бог совершить это святое дело при помощи Германии...
Он готов был развивать эту кипевшую в нём тему до бесконечности. Тактично послушав ещё какое-то время, Врангель всё же перебил:
— А ежели Германия победит?
Вмиг помрачнев, Шульгин задумчиво и нежно погладил кота, вытянувшегося поперёк его колен. Тот громко замурлыкал.
— Тогда, Пётр Николаевич, боюсь, соглашение с немцами станет для нас неизбежным. Надо трезво смотреть на вещи. Но восстановление монархии при помощи Германии — это самое страшное, что может случиться с Россией... Как монархист я подчинюсь этому. Но произвести над собой ломки не смогу и работать над воссозданием России вместе с немцами не стану. Тем более — с продавшимися им иудами... A-а, вот что я тогда сделаю! Отойду от политической и издательской деятельности и примусь за исторические романы... Не переплюнуть ли Загоскина[20], а? «Павло Скоропадский, или малороссы в тысяча девятьсот восемнадцатом году». Каково?
И опять рассмеялся первым.
— Весёлого мало, — нешироко развёл руками Врангель. — Я заехал к Скоропадскому... Когда-то ведь служил под его началом... И попробовал поговорить с ним. Тяжело и бесполезно. Хитрый глупец — и ничего больше. Немцы не дадут ему ни сформировать армию, ни стать настоящим вождём. А он или не понимает этого, или боится признаться себе.
— Порядочность в нём ещё осталась?
— Не уверен, была ли...
— Так вы отвергли его предложение стать во главе штаба украинской армии?
Карие глаза Шульгина смотрели невозмутимо. Ничем не выдав своего удивления, весьма неприятного, осведомлённостью собеседника, Врангель твёрдо ответил:
— Бесповоротно. Прежде всего потому, что такой армии нет и никогда не будет. Ну и по другим причинам. Надеюсь, вполне понятным...
— Вполне.
— Что же тогда остаётся? Добровольческая армия? Что вы о ней думаете? Я ведь за этим и пришёл...
Шульгин всем своим видом показал, что уже понял и это.
— Думаю я вот что... В ней — все задатки возрождения русской армии. Она не согнула шею перед немцами. Она выжила в походе от Новочеркасска до Екатеринодара. И продолжает борьбу без Корнилова. Деникину по популярности, конечно, далеко до болярина Лавра... Но ведь при Керенском его мужественные протесты против разрушения армии и унижения офицерства были слышны всей стране.
— Вы знакомы с ним?
— Нет. Но видеть — видел: в Москве, на августовском совещании, в Большом театре. Он сидел в одной ложе с Алексеевым, Корниловым и Калединым, в правом бельэтаже. Хотя и не выступал. Так что какой он оратор — не знаю. Но как военный — возможно, посильнее Корнилова будет: победы его «Железная» дивизия одерживала громкие, и в плен он не попадал...
