Полк уже подравнивался. Навстречу поспешил широкой рысью, держа шашку подвысь, командир. В ситуации разобрался быстро: незнакомый генерал-кавалерист — старший начальник, коль Афросимов плетётся за хвостом его лошади. Представившись полковником Жарковым[40], отсалютовал и отрапортовал чётко. Но особо не тянулся. Не затруднился и тем, чтобы заставить своего на зависть красивого каракового жеребца стоять посмирнее.
Да и сам, с лёгким неудовольствием отметил Врангель, тот ещё щёголь: чёрная папаха — высокая и косматая, на её сильно выпуклый алый верх нашиты восемь, а не четыре, штаб-офицерских галуна, газыри на парадной черкеске крупные, а их кармашки посажены выше обычного, чуть не под самые ключицы, и отделаны серебристой тесьмой...
Казаки, взяв шашки «на караул», повернули головы в его сторону и замерли. Подъехал ближе.
— Здор-ро-ово, мол-лод-цы уманцы! — прокричал с расстановкой.
— Здравия желаем, вашс-сь!
Ответили не слишком дружно, но задорно. Хотя и заглотав «превосходительство»...
Сразу бросилось в глаза: в полку, как заведено в Кубанском войске, шесть сотен, но до полагающихся по штату 120-ти всадников ни одна не дотягивает. Весь полк — менее полутысячи. Возрастов самых разных, но преобладают совсем молодые — в войне, конечно, не участвовали — и пожилые, за сорок уже, отслужившие действительную ещё до её начала... На вид здоровые и бодрые. Чем дольше шла Великая война, тем чаще встречались в строю исхудавшие болезненные лица и равнодушные глаза... Тут, слава Богу, таких не заметно.
По форме одеты не все: есть в одних бешметах, а то и выцветших гимнастёрках, среди чёрных и серых папах попадаются какие-то странные, широкополые и войлочные, шляпы тёмно-бурого цвета... Черкески, у кого есть, сильно потрёпаны... Мягкие кавказские сапоги — кажется, чувеки[41] по-местному — истоптаны... Свёрнутых бурок и сум в тороках что-то не видать... Не иначе, в обозе держат. Лошади хорошие, но подморены и не в теле, хотя и впалых у паха боков с выпирающими рёбрами не заметно. И не сказать, что ухожены. По всему, регулярной уборки нет и в помине... Из-за беспрерывных боёв или плохой дисциплины? Странно, лошади ведь казачьи, собственные... И уздечки истрепались... Винтовки — казачьи трёхлинейки, короткоствольные и облегчённые — вопреки уставу висят на плече или передней луке дулом вниз. Есть и трофейные карабины «маузер»... По одному-два подсумка вместо четырёх... Патронташи полупустые... На вьюках, вместо полагающейся дюжины, три пулемёта всего... Значит, со снабжением и верно беда. Тогда с чего это вдруг такое обилие повозок в полковом обозе?
Не ускользнула от внимания и небрежность, с какой сидели в сёдлах казаки в положении «смирно». Поводья распущены... Двухцветные сотенные значки заметно покосились... Позабыв, что «строй есть священное место», даже позволяют себе переглядываться. И взгляды их из-под надвинутых на брови папах — какие-то озадаченные и неодобрительные... Как бы даже с затаённой насмешкой.
То ли жар кинулся в голову, то ли полуденное солнце напекло... Это что ещё за вольность! Не поняли, дурачье, что перед ними — новый начальник дивизии?
С досады пришпорив кобылу, не удержал себя и обернулся: многие провожали его откровенно неодобрительными взглядами, хмурясь или усмехаясь в усы...
Проехал ещё с версту дальше по фронту.
Справа из низинки выглянула голова конной колонны по шести. Серо-коричневая, с белыми вкраплениями папах, шла шагом по просёлку. За ней густым хвостом поднималась пыль.
Не растягивается, одобрительно отметил Врангель. Вот начальник, останавливая лошадь, поднял вверх вытянутую руку: «Стой!» Вида невзрачного, но шустрый и сообразительный. Команды на построение развёрнутого строя подал громко и отчётливо.
Головная сотня живо выстроила развёрнутый строй, а следовавшие за ней взводными колоннами слаженно, выказывая старую выучку, кратчайшим путём вступили в общую линию и подровнялись.
— Пер-рвый Екатеринодар-рский полк, смир-рна! Шашки — вон! Слу-ушай! На кра-а-ул!
Стальной шелест стремительно извлекаемых из ножен клинков — и строй замер.
— Гос-спода оф-фицер-ры!
Офицеры отсалютовали и, взяв шашки подвысь, переехали на левый фланг своих сотен.
Лошадям остановка пришлась не по нраву: мотали головами, прося повода, нетерпеливо стучали копытами в сухой грунт, обмахивали хвостами крупы, отгоняя слепней и мух.
Командир — полковник Муравьёв[42] — шашку подвысь держал небрежно, но отрапортовал бодро.
Пока трубачи задорно играли полковой марш, Врангель обежал взглядом строй... И в этом полку казаков не больше, чем на четыре полных сотни. А обоз? Вот и он: плетётся следом низиной — балкой, по-казачьи. Не иначе на два кавалерийских полка: телег и военных повозок никак не меньше пятидесяти.
Махнул трубачам перчаткой: прекратить игру.
— Здор-ро-ово, молодцы екатеринода-ар-рцы!
— Здравия желаем, ваше превосходит-ство!
