– Нет, – уверенно произнес Фемистокл и даже улыбнулся, когда Кимон и спартанец посмотрели на него с изумлением. – Пусть ты возьмешь с собой корабли Спарты и Коринфа, но корабли Афин с тобой не пойдут. Не на таких условиях. Каждый день, когда мы сражаемся и побеждаем здесь, это еще один день задержки для персов, задержки их планов. Это бесспорно. Я должен отклонить твой приказ, наварх. Я считаю, что ты ошибаешься. Итак – корабли Афин останутся сражаться с персидским флотом. Мы продержимся, по крайней мере, столько же, сколько твой царь Леонид.
– И корабли Коринфа тоже, – прозвучал еще один голос.
Все повернулись к коринфянину. Он же только пожал плечами в ответ на недовольный взгляд спартанца:
– Мои капитаны не участвовали сегодня в бою. Я не вернусь домой, пока мы сами не испытаем силу этих персов. Поставь нас завтра впереди и освободи нам место для атаки. Мы отправим этих дикарей на дно.
Собравшиеся одобрительно заворчали, и только Эврибиад не согласился:
– Либо я командую этим флотом, либо нет. Что скажешь, афинянин?
Фемистокл промолчал. Убедившись, что больше с ним никто не заговорит, Эврибиад, остыв от гнева, одернул свой красный плащ и приготовился подняться:
– Тогда командуй завтра. Как ты, кажется, уже делал сегодня. Пока идет война, я не буду угрожать тебе, афинянин. Но если мы переживем это, то найдем тихое местечко и я изложу тебе свои возражения.
– Очень хорошо, – сказал Фемистокл.
Он поднялся, когда встал спартанец, – из уважения, а также на случай, если тот бросится на него. Гнев спартанца, несмотря на все его самообладание, читался в каждой дрожащей черточке. Эврибиад вышел из каюты, и напряжение спало. Взгляды всех обратились к Фемистоклу.
– Эврибиад – хороший человек… – сказал он. – Хотя я думаю, что сегодня он не может рассуждать здраво из-за беспокойства за своего царя. Мы не поможем Леониду, если отступим. Пока он держит проход, мы остаемся. Дадим ему время собрать армию.
Он встряхнулся. Ксантипп видел, каких усилий стоило Фемистоклу улыбнуться и перейти на более спокойный тон.
– А теперь… кто-нибудь, свистните моей лодке? Ждите от меня сигналов завтра. Мы держим их взаперти. Выиграем еще один день. Проверьте воду, позаботьтесь, чтобы люди поели. И поспите немного, если сможете. Дадим бой завтра. Коринф, у вас первая линия. Будьте уверены – Спарта и Афины с вас глаз не спустят.
Они прошли мимо спартанских солдат, несших вахту на палубе.
В ожидании лодок Фемистокл наклонился к Кимону:
– Знаешь ли ты, почему хорошим людям должно исполниться тридцать, прежде чем им позволяется занимать важную должность?
– Извини. Я не… – начал Кимон.
Фемистокл не дал ему договорить:
– Потому что годы от двадцати до тридцати – самые опасные в жизни мужчины. Он уже не мальчик. Он чувствует себя взрослым, думает, что может быть отцом и мужем, что может спорить – мудро и ясно. Он и прав, и не прав. Если он будет усердно и хорошо трудиться, то приобретет для себя все необходимые качества и войдет с ними в лучшую пору жизни. Пока же ему недостает мудрости и опыта, чтобы смирять себя. Возможно, он слишком много пьет. Он действует… опрометчиво и даже спорит со спартанским навархом на его собственном корабле.
– Ты тоже спорил с ним, – с гневной ноткой в голосе указал Кимон.
– Да, спорил, – кивнул Фемистокл.
Он подождал, дав молодому человеку возможность понять, что речь идет о другом.
– Извини, – сказал Кимон.
– Твой отец гордился бы тем, кем ты становишься. Я с нетерпением жду твоего выступления в собрании, в свободных Афинах. Я молюсь, чтобы тебе выпала такая возможность.
Фемистокл услышал, как лодки ударились о борт, и наклонился, кивая знакомым.
– Жди мои сигналы завтра. День будет долгий, и твой отец будет следить за каждым твоим ударом. Мы не можем позволить им пройти. Леонид удерживает армию на перевале. Каждый день, пока мы блокируем их в море, это еще один день, когда они не могут соединиться и сокрушить наш народ. Аристид уже вышел на поле боя со всеми нашими гоплитами, на них вся наша надежда. Спартанцы и коринфяне выступят, чтобы присоединиться к нему, когда будут готовы. Нам просто нужно дать им время.
Разведчики вернулись на рассвете, Ксеркс уже ждал их. Бежали они хорошо, но на их лицах, когда они добрались до царя и распростерлись на песке, читались растерянность и страх. День был холодный, и царь дрожал под порывами сырого ветра, пробегавшего по застывшим шеренгам.
– Докладывайте, – сказал Ксеркс.
Мардоний тоже натянул поводья и спешился, горя желанием получить известия. На протяжении дня он посылал гонцов к стоявшим на перевале грекам, предлагая им сдаться. Никакой необходимости разбрасываться жизнями не было. Спартанцы славились своим мастерством, и Ксеркс надеялся на мирное урегулирование, возможно, даже на встречу с царем, который стоял в их центре с копьем и щитом, в шлеме, увенчанном высоким гребнем из конского волоса.
Один посыльный поднялся быстрее двух других. Ксеркс жестом велел ему говорить.
