Бринмор не дал ей ничего, кроме уверенности в собственной ничтожности. Много раз малефика думала: уж не сходит ли её племя с ума, ведь только этого и ждут? И что теперь? Что теперь?
Если малефикорумы разрушены, значит, надежды больше не осталось. Быть кострам, гореть им до рассвета, который никогда не наступит, пока Лилибет не высыплет на подоконник зерна и их не разбудят быстрые шаги маленьких твердых лапок. Быть войне, на которой будет некому умирать.
Что людские страсти тем, кто пробил небесную твердь, дабы утолить свой голод? И как закрыть этот шрам в небесах, если их бог мертв, и костей его никогда не собрать снова?
Все эти мысли пролетели в её голове за короткий миг: вот пергамент выскользнул из ослабевших пальцев, она всхлипнула и сжала шею Джоланта в тесном сиротском объятии. Слезы побежали по лицу, не принося облегчения. Растерянный ключник гладил её волосы, пастуший щенок игрался с письмом и рвал на клочья страшные слова.
– Несправедливо! – выла Чонса в мужскую шею, смуглую и соленую от пота. Она чувствовала себя обманутой. Чувствовала себя дурочкой вроде тех, кто покупается за сладкие слова, кто пленяется картинкой, а после остается на паперти с вздувшимся от обещаний животом. – Несправедливо! Я была счастлива. Я была так счастлива, черт возьми!
В легких прикосновениях Джо малефика чувствовала одну мысль, и она была назойливей жужжания осы над персиком: им пора уходить.
Остры их зубы, их клыки беспощадны!
Великая Мать ядом, как молоком, их напитала,
В ужас левиафанов свирепых одела,
Окружила сиянием, с собою сравняла.
Увидевший их – падет без силы!
Если в битву пойдут, то уже не отступят,
Если огонь породят, крестит он мир.
Тамту родила двухвостого Льва
и Пса с людским телом,
И Скорпиона в человечьем обличье,
Что ядом оплакивает львиную смерть.
На Луну воет Пёс, предвещая Её возвращение.
Малефика вошла в комнату лекаря. Здесь пронзительно пахло жженой полынью, горькой и дымной. Северяне верили, что один её вид способен отпугивать болезнь и нечисть, и было забавно узнать, что шорцы разделяли это суеверие. Хотя, справедливости ради, от дыма у девушки защипало глаза, а голова налилась тяжестью.
Южанин и Джо говорили подолгу и часто, и всегда замолкали, стоило появиться Чонсе. Тени щетинились их кулуарными сплетенками, тайнами и загадками, но девушке до этого дела не было. Шестипалая предпочитала неведение и глупое однодневное счастье, что давало ей возможность мечтать, но сегодня все было по-иному. Мужчины смолкли на полуслове, Самсон – светя кругляшами линз в полумраке, Джо – недоуменно замерев на двух ногах, своей и деревянной. Протез держался за счет мотка ремней, они обхватывали бедро и крепились к поясу для лучшего распределения веса чем-то вроде корсета. Джолант поспешно накинул на голый торс рубашку, словно вспугнутая вниманием стражника девица. Чонса поняла, что не постучалась. Неважно. Если они хотели утаить что-то по-настоящему, закрыли бы дверь на костяные засовы. Но заговорщики так не сделали, и для Шестипалой это стало чем-то вроде приглашения. Малефика потянула носом, прикрыла глаза, вслушалась в следы голосов, оставшихся в воздухе:
– …он ждет тебя.
– …но как?
– …проведет, гарнизон…
– …нужны лошади…
Речь шла про отъезд. Его близость была очевидна и без её дара, но получить лишнее подтверждение оказалось неприятно. Впервые в жизни занимаясь тем, что ей хотелось, получив привилегию располагать своим временем и находиться в одиночестве, девушка совсем забыла, что ничего не поменялось. Джо был и оставался ключником. Она – малефиком. И дело происходило в Бринморе.
Чонса отрывисто пролаяла:
– Я никуда не иду.
Джо хмыкнул. Первыми словами, что она услышала от него за две недели безмолвия после дурманной ночи в «Еловом гроге», были:
– Ты правда думаешь, что можешь принимать такое решение?
Джо не сказал, но Чонса услышала: «Ищейка». Перед ней стояла молодая черноглазая копия Брока.
Она даже растерялась.
– Я, Одноножка, ничем тебе не обязана. А вот ты мне – да. Я спасла твою жизнь, – последние слова она почти прошипела, сделав несколько шагов к Джо. Тот стоял, глядя на неё со странным выражением на своем смазливом лице. – Оставь меня! Оставь мне мою жизнь тут…
У Бога за пазухой. Под кубком Константина Великого.
– Да ты трусиха, – тихо и пораженно сказал Джо. Самсон безмолвствовал, перебирал бумаги, и Чонса чувствовала, что ему было неловко. Плевать. Девушка сцепила челюсти.
– Я кто угодно, но не трусиха.
