Чонса вздохнула. События последних дней и её лишили лет жизни, что говорить о дряхлом церковнике? Феликс был стар, сколько она себя помнила. Должно быть, ему уже за сотню лет. Что ж, такие времена. Феликс сойдет с ума, узнай, что она лишилась опеки ключников и теперь сама по себе, как ренегат, прячущийся от своего сумасшествия. И компания у нее та еще. Горная ведьма и два безумца. Она кинула взгляд на Дани с Алариком. Малефик немного пришел в себя к радости своего стража, тот крутился возле, подкладывал под кудрявую голову одежду, поил его, ругался вполголоса с тенями в своей голове. Их было видно и невооруженным глазом, а уж Шестипалой подавно – она видела такие симптомы много-много раз. Невольно вспомнилась Лима. Когда это было, сколько декад тому назад? Аларик словно горел изнутри. Яростно билось сердце, но пламень в голове сиял отчаянней, чадил горше. Черное безумие.
Нанна исполнила пожелание безумца, вывела опасную тварь в этот мир. Она проделывает невероятные расстояния за короткие сроки, а все, что волнует Чонсу – тубус в её руке. Пока он не был вскрыт, можно было одинаково верить в хорошие вести от Феликса, и в дурные, а ей, ради разнообразия, хотелось бы первое. Нанна кинула в неё еще одной веткой, поувесистее, и Шестипалая устало перевела на неё взгляд.
– Оставь их, – промяукала чёрная кошка с мудрыми жёлтыми глазами. – Пускай несчастный рыжик наслаждаться остатком. У тебя свои дела.
Чонсе не понравилась формулировка этой просьбы.
– Что ты имеешь в виду? Остатком чего?
– Данте? Своей жизни?
«Наслаждаться Данте» звучало еще хуже. Тем более – его остатками. Чонса норовисто раздула ноздри и фыркнула, отвернувшись от возни ключника с полуживым Дани. Её Дани!
– Джо говорил, что теперь малефики опасны во сне. Из-за этого, – и Чонса ткнула пальцем вверх.
Нанна рассмеялась:
– Со мной – не бойся.
Это надоедало.
Снова загадки, никаких ответов, никакой надежности, какая была при молчаливом, но честном и простом Броке. Шорка уже третий раз судьбоносным знамением озаряла её жизнь: спасла, стала предвестницей разрушения и снова спасла, и следующий её ход ожидался Чонсой с мрачными предчувствиями. И малефика до сих пор ничегошеньки не знала о ней! Болтовня в стенах пещеры – не в счет, Шестипалая была постоянно опоена травами и едва соображала тогда. И, если честно, больше говорила о себе, чем спрашивала.
– Почему? – угрюмо спросила Чонса. – Почему с тобой – не бояться? Кто ты такая? Почему помогаешь мне? Какая твоя роль… во всем этом?
Шестипалая не заметила, как сжала тубус с письмом до неприятного жжения в ладони. Следом поняла – не удержалась, чувства заострились, вышли за границы её тела, и она смогла рассмотреть золотое дно зрачков Анны, проплывающие по нему тёмные силуэты мыслей. Несло от южанки разрытой могилой, так цепко впился в смуглую кожу запах подземелий. Нанна привстала на локте. Простая чёрная рубашка фривольно распахнулась на её груди, и Чонса заметила уродливое украшение – нить костей и зубов, молочно-жёлтых осколков, свисающих, кажется, ниже живота, прихваченного широким корсетным поясом. Заметив взгляд Чонсы, нырнувший в её декольте, шорка улыбнулась и достала ожерелье.
Силы Шестипалой тут же заняли положенное им место, поместились в пульсирующую болью точку посреди мозга.
– Это Кости Мира?
– Их называют так, да. Никто не знать, почему, но Нанна знать. Когда начали рыть, под землей только они были. Кости, кости, везде кости. Другие миры – руда и чернозем, а Бринмор – кости и леса. Больше всего там, где холмы, поэтому говорить о великанах.
– Снова старые сказки про Танную? – Это не то, что хотела услышать Чонса. Но Нанна всегда отвечала так, как хотела ответить, но не то, что хотели услышать другие. И южанка совсем не замечала раздражения в голосе собеседницы.
– Они. Я собирать кости. Только настоящие кости, звонкие кости, те, что поют, а не подделки! Кости великанов.
Чонса недоверчиво сощурилась. Немного другим взглядом обвела ожерелье, с бусинами на котором южанка принялась играть, будто малолетний ребенок. Вот-вот в рот потащит.
– Не подделки?
– Да, да,
Малефика едва понимала, что бормочет себе под нос горная ведьма. Шестипалая ужасно устала и то, что раньше казалось ей изюминкой, чем-то интересным и невиданным, сейчас бесило. Ни одного прямого ответа, ни одного честного слова – один умалишенный бред, пустой свист ветра в голосовых связках. Она резко встала с места и отошла от Нанны, ближе к Аларику и Данте, а та все продолжала нести ахинею: про великанов, про злые кости и то, как много она знает. Бла-бла-бла.
До неё донесся голос рыжего – тот спорил сам с собой и ругал Йоля. Чонса нервно рассмеялась:
– Трое безумцев – и я! О, Добрый и Его Пророк…
В лечебнице для душевнобольных безумен не пациент, а тот, кто добровольно остается там.
Особенно теперь, когда у Чонсы был выбор… Лишь бы уйти подальше им с Данте. А рыжий с горной ведьмой пусть горят синим пламенем.
