По дороге никто не разговаривает. Тишина леса, не считая шороха мелкой живности в подлеске, да порой стука долбящих дерево птиц вдалеке, требует ответной тишины. Леса меняются, это ты видишь по дороге. Высокие деревья сбросили листву уже много месяцев как, втягивая соки назад, в землю, чтобы защититься от наступающего холода и закисления верхнего слоя почвы. Но кустарники и средние деревья отрастили более густую листву, выпивая весь тот свет, который могут поймать, иногда складывая листья по ночам, чтобы стряхивать пепел. От этого пепел вне троп тоньше, так что ты порой можешь видеть лесной опад.
Это хорошо, поскольку новые детали ландшафта выделяются лучше: а именно холмики. Обычно они высотой три-четыре фута, построены из сцементированного пепла, листьев и веточек, и в более ясный день их легко заметить, поскольку они испускают слабый пар. Порой ты видишь мелкие кости, остатки лап или хвостов, торчащие из-под основания холмиков. Гнезда кипячей. Немного… но ты помнишь, что, когда ты проходила этим лесом неделю назад, их не было. (Ты бы сэссила их тепло.) Это напоминание о том, что, хотя большинство растений и животных борются за то, чтобы пережить Зиму, некоторым удается сделать большее: поскольку исчезают их привычные хищники и создаются идеальные условия, они процветают, плодятся с дикой скоростью везде, где могут найти источник пищи, полагаясь на численность ради выживания вида.
Это плохо, как бы то ни было. Ты ловишь себя на том, что часто смотришь на обувь, и замечаешь, что остальные тоже.
Затем вы достигаете гребня холма над обширной чашей леса. Понятно, что эта чаша вне зоны защиты, которую поддерживают орогены Кастримы, поскольку широкие участки леса здесь повалены и мертвы в результате Разлома. Если бы не пепел, ты смогла бы видеть на сотни миль в округе, но, поскольку сегодня такой светлый день с редким пеплопадом, ты видишь на несколько десятков миль. Этого достаточно.
Поскольку здесь, в дымно-золотистом свете над поваленным лесом, что-то возвышается: группа каких-то ободранных тонких стволов или длинных сучьев, вбитых в землю в попытке поставить их прямо, но они все равно валятся друг на друга. На конце каждого из них хлопает обрывок темно-красной ткани для привлечения внимания. Ты не можешь сказать, краска это или что еще, поскольку на каждый кол насажено тело. Колья торчат изо рта или других частей.
– Не наши, – говорит Хьярка. Она смотрит в подзорное стекло, подгоняя его, пока один из Охотников стоит рядом, подняв руки, чтобы поймать драгоценный инструмент, если Хьярка уронит его или, зная Хьярку, отшвырнет. – То есть с такого расстояния сказать трудно, но я их не узнаю, и вряд ли мы посылали кого-то так далеко. И они кажутся грязными. Наверное, шайка неприкаянных.
– Которые замахнулись на кусок не по зубам, – бормочет один из Охотников.
– Все наши патрули на счету, – говорит Эсни, сложив руки на груди. – То есть я отслеживаю только Опор, Охотники сами считают своих, но мы отмечаем все приходы и уходы. – Она уже изучила тела сквозь подзорное стекло, и именно она потребовала, чтобы члены руководства общины пришли сюда и посмотрели сами. – Полагаю, что эти преступники – путники. Запоздалая группа пыталась вернуться в родную общину и была вооружена лучше, чем напавшие на нее неприкаянные. И удачливее.
– Путники такого не сделали бы, – тихо говорит Каттер. Обычно он молчалив. Ты всегда ожидаешь проблем с Хьяркой, но она вообще-то предсказуема и куда более добродушна, чем можно подумать по ее суровой внешности. Однако Каттер против почти всего, что предлагаете вы с Юккой или остальные. Это упрямый маленький ржавый тихоня. – Я имею в виду эти колья. Нет смысла задерживаться так надолго. Кто-то потратил время, чтобы их вырубить, заострить, врыть в землю, поставить так, чтобы их было видно за много миль. Путники… путешествуют.
Каттера труднее прочесть, чем Хьярку, замечаешь ты. Хьярка никогда не была способна скрывать масштаб и мощь своей личности, да и не старалась. Каттер же провел всю свою жизнь, скрывая силу за внешней смиренностью. Теперь ты знаешь, как это выглядит снаружи. Но замечание верное.
– И что ты думаешь? – Ты отчаянно гадаешь. – Еще одна неприкаянная банда?
– Они тоже не стали бы этого делать. Сейчас они уже не бросают трупы.
Ты морщишься и видишь, как некоторые в вашем отряде мнутся и вздыхают. Но это правда. Еще остались животные для охоты, но те, кто не впал в спячку, достаточно агрессивны, защищены или ядовиты, и теперь это нелегкая добыча для кого угодно, кроме очень подготовленных охотников. У неприкаянных редко бывает хороший рабочий арбалет, а отчаяние мешает тихо подкрадываться. И, как показали кипячи, на трупы много конкурентов.
Конечно, если Кастрима вскоре не найдет новый источник мяса, вы с остальными тоже больше не будете бросать трупы. Эта дрожь отвращения многое показывает.
Хьярка в конце концов опускает подзорное стекло.
– Да, – вздыхает она, отвечая Каттеру. – Дерьмо.
– Что? – Внезапно ты ощущаешь себя тупицей, словно все вдруг заговорили на незнакомом языке.
