Врата Обелиска полностью

Ты смотришь на руку Хоа в его руке.

– И потому у нас на пороге армия?.. – скептически спрашивает Юкка.

Поворот. Он игнорирует и Каттера.

– У нас много еды. Крепкие стены. Все ваше, если присоединитесь к нашей общине.

– А вдруг мы хотим остаться своей общиной? – говорит Юкка.

Поворот. Взгляд его останавливается на Хьярке. Та моргает.

– У вас нет мяса, ваша территория истощена. Не пройдет и года, как вы начнете жрать друг друга.

Вот это вызывает перешептывания. Юкка на миг в отчаянии закрывает глаза. Хьярка зло оглядывается по сторонам, словно пытаясь угадать, кто предал вас.

– Примете ли вы в вашу общину всех? – спрашивает Каттер. – С сохранением наших функционал-каст?

Лерна глухо говорит:

– Не понимаю, как это относится к делу, Каттер…

Каттер сурово смотрит на Лерну:

– Мы не можем сражаться с экваториальным городом.

– Но это тупой вопрос, – говорит Юкка. Ее голос обманчиво кроток, но той частью сознания, которая не впала в ступор при виде этой оторванной руки, ты отмечаешь, что она прежде никогда не поддерживала Лерну. У тебя всегда создавалось впечатление, что она не особо его любит, и это взаимно – она для него слишком холодна, а он для нее слишком мягок. Это важно. – Будь я на их месте, я бы солгала, забрала бы всех нас на север и загнала в лагерь для неприкаянных где-нибудь между кислотным гейзером и лавовым озером. Экваториальные общины проделывали такое и раньше, особенно когда им нужна была рабочая сила. Почему мы должны поверить, что вы другие?

Серый камнеед склоняет голову набок. Вместе с улыбкой на его губах этот жест кажется невероятно человеческим – он словно говорит: ах ты, умница.

– Нам незачем лгать. – Он позволяет этим сказанным приятным тоном словам зависнуть в воздухе ровно настолько, насколько нужно. О, тут он мастер. Ты видишь, как люди переглядываются, неловко переминаются; ты ощущаешь это молчание как свидетельство тому, что Юкке нечем возразить. Поскольку это правда. Затем он забивает последний гвоздь: – Но мы не нуждаемся в орогенах.

Молчание. Ошеломленная тишина. Юкка нарушает ее, коротко помянув подземный огонь. Каттер отводит взгляд. Глаза Лерны расширяются, когда он понимает смысл того, что только что сказал камнеед.

– Где Хоа? – спрашиваешь ты в тишине. Это все, о чем ты можешь думать. Камнеед скашивает глаза в твою сторону. Остальное его лицо неподвижно. Для камнееда это нормальный язык тела; для этого камнееда это игра на публику.

– Он умер, – говорит он. – После того как привел нас сюда.

– Ты лжешь. – Ты даже не осознаешь собственного гнева. Ты не думаешь, что сейчас сделаешь. Ты просто реагируешь, как Дамайя в тигле, как Сиенит на берегу. Все в тебе кристаллизуется и заостряется, и твое сознание ограняется до бритвенной остроты, и ты свиваешь нити, присутствие которых здесь ты едва замечала, и случается как с рукой Тонки – вж-ж-ж-ж. Ты отрезаешь кисть камнееда.

Она и рука Хоа падают на пол. Люди ахают. Крови нет. Рука Хоа падает на кристалл с громким мясистым ударом – она тяжелее, чем кажется, – и кисть камнееда с еще более явным клацаньем отделяется от руки. На срезе она того же ровного серого цвета.

Сначала камнеед никак не реагирует. Затем ты сэссишь какую-то коалесценцию [1], как те серебряные нити магии, но очень много. Кисть дергается, затем взлетает в воздух и возвращается к руке, словно на резинке. Он оставляет руку Хоа валяться. Затем камнеед наконец поворачивается прямо к тебе.

– Убирайся, пока я не расколола тебя на столько кусков, что ты уже не соберешься, – говоришь ты голосом, дрожащим, как земля.

Серый камнеед улыбается. На сей раз по-настоящему, с гусиными лапками возле глаз, во весь рот, обнажая алмазные зубы, – и, чудо из чудес, это кажется действительно улыбкой, а не демонстрацией угрозы. Затем он исчезает, проваливаясь сквозь поверхность кристалла. Какое-то мгновение ты видишь серую тень в прозрачности кристалла, его очертания размываются и уже не похожи на гуманоидные, хотя, вероятно, это из-за ракурса. Затем быстрее, чем ты можешь это отследить сэссапинами, он исчезает внизу. После его гулкого ухода Юкка делает глубокий вдох и выдыхает.

– Что же, – говорит она, обводя взглядом свой народ. То, что она считает своим народом. – Похоже, нам надо поговорить.

Возникает неловкое смятение. Ты не желаешь его слышать. Ты бросаешься вперед и подбираешь кисть Хоа. Она тяжелая, как камень; тебе приходится задействовать ноги, чтобы не повредить спину. Ты поворачиваешься, и люди расступаются, и ты слышишь, как Лерна говорит:

– Иссун?

Но ты не хочешь слышать и его.

Понимаешь ли, там эти самые нити. Серебряные линии, которые можешь видеть лишь ты одна, они высовываются из обрубка руки и тянутся вперед, но изгибаются в сторону, когда ты поворачиваешься. Они всегда указывают в определенном направлении. И ты следуешь за ними. Никто не идет за тобой, и тебе все равно, что это значит. Не сейчас.

Эти усики ведут тебя в твое собственное жилище.