Не то чтобы Амир не имел понятия о башаре – мать никогда не упускала случая познакомить его с подробностями. Она рассказывала о ней, как о песне: как у королевы начинаются схватки, как все стараются услужить ей. Девять старух из купеческих кварталов приходят накануне родов во дворец, бормоча «башара» себе под нос. Украшенные жемчужными ожерельями и драгоценностями с вкраплениями аметиста, старухи будут утешать королеву во время ее мук и раздирающей душу боли, намазывая ей на щеки куркуму, вкладывая в рот чеснок и перец, втирая шафран в волосы. Мускат, если заслужит. Они окунут ее ноги в розовую воду с добавлением сандалового дерева и сухой золы и станут петь песни не родившемуся еще младенцу. Из дверей в дальнем конце родильной палаты жрецы будут звонить в колокольчики, пока ребенок не появится на свет, после чего гонцы побегут к не знающему покоя блюстителю престола, махарадже Орбалуну, с добрыми вестями.
Это все было немного чересчур. Нет, сильно чересчур. Но ему предстоит встреча с Харини, и в череде дней одной мысли о мгновениях с ней бывало достаточно, чтобы терпеть плеть и ругань Хасмина, даже если служба состояла в растрате специй на младенца.
– Запомни, не больше часа, – предупредил Карим-бхай, когда очередь двинулась и передние из носителей, бросив на завесу щепотку куркумы, исчезли во Вратах пряностей. – Тебе повезло со стражниками-ванасари, но халдивиры не так беспечны по части охраны.
– Я обернусь прежде, чем они что-то поймут.
– Я не был бы так уверен, пулла. – Карим-бхай понизил голос. – Что-то там творится.
– Ты о чем?
– Может, и ничего, только я вчера принес Суману-Коти письмо из Халморы. Письмо от мештского министра. Он просит возбудить торговое расследование и выяснить, почему Халмора передала носителям-мешти только четверть от условленного объема куркумы.
– Четверть? Но…
– Хо! – перешел на шепот Карим-бхай, потому как они приближались к Вратам. – Халмора всеми силами сбывала куркуму. Это всегда был ее основной товар. Почему она придерживает его сейчас? Разве что там случился неурожай, но это едва ли. В лесах вокруг форта растет полно куркумы.
– И какое это имеет отношение ко всему прочему?
– Хо, это просто странно, вот и все. А торговля пряностями не любит странностей, – ответил Карим-бхай. – Просто прошу, пулла, будь осторожен. При любом раскладе возвращайся через час. Сегодня все не как всегда.
– А Халмора не как Ванаси.
Разговор показался излишне нагнетающим, и Амир хотел пристыдить Карим-бхая за суеверную чепуху, но не успел: Хасмин налетел на них, словно ураган. Задержки они не вызывали – Карим-бхай успел преодолеть семь ступеней, Амир шел следом за ним, – но сенапати вклинился между ними и остановил Амира, уткнув ему пику в грудь.
– Ты… – Злая ухмылка исказила лицо Хасмина. – Думаешь, я не знаю, что ты затеваешь?
Амир заморгал, но взгляда не отвел. Он скроил гримасу под тяжестью мешка, но остался стоять на первой ступени, наблюдая, как Карим-бхай проходит через Врата пряностей.
– Я не понимаю, к чему ты клонишь.
Хасмин надавил на копье. Неприятное ощущение разлилось по коже Амира, грызущее и холодное. Но последовавшие затем слова оказались еще хуже.
– До моих ушей дошел слух, – проговорил Хасмин, нависнув на миг над Амиром. – Не воображай, будто я не знаю, что произошло в Ванаси и кто повинен в беспорядках на висячем рынке.
Внутренне Амир содрогнулся, но внешне остался невозмутим, как всегда.
– Я совершенно не представляю, о чем таком ты говоришь, Хасмин-кака[13].
Он подался в сторону, чтобы обойти пику и продолжить подъем к Вратам, но Хасмин снова остановил его.
– Через шесть лун твоему брату исполнится двенадцать, – шепнул сенапати. – Дни, когда он шлялся по всей Чаше, чирикая по пергаменту, подходят к концу.
Улыбка не сходила с лица Хасмина, и Амиру больше всего на свете хотелось перекинуть мешок через голову и огреть им начальника човкидаров.
– Попробуй, – сказал тот, явно прочитав агрессию в глазах Амира.
Но Амир быстро овладел собой, понимая, что эта стычка ни к чему хорошему не приведет. Но он негодовал, слыша, как этот неприятный человек говорит о его брате.
– Если снова будешь отлынивать от исполнения долга, – пригрозил Хасмин, приблизив лицо к лицу Амира, которому вес мешка не давал отпрянуть. – Или если я снова услышу, что подданный Ралухи устроил дебош в чужой земле, твой брат завтра же станет носителем.
Амир сглотнул и кивнул. Эти слова оглушили его, обожгли плоть, вызвали ту самую ярость, какая подвигла его к мысли сбежать самому и увезти семью из Ралухи. Однако он обуздал гнев, эту клокочущую злобу, и покрепче сжал углы тюка, так, что побелели натруженные пальцы, и направил свой гнев так, чтобы он толкал его вперед, в Халмору. К Харини. К Яду.
Кое-как ему удалось отцепиться от Хасмина.
– Кака, – произнес он с напускной веселостью. – На носу башара. Мы же не хотим опоздать с куркумой, правда?
