Мы шли через двор, примыкающий к библиотеке. Время было обеденное, и Птолемей хотел купить на рынке, что у пристани, хлеба с анчоусами. Я шёл следом за ним в облике египетского писца: с бритой головой, волосатыми ногами, – и мы были поглощены спором о философии миров[47]. По дороге нас обогнали несколько учёных: спорящие о чём-то греки, тощие римляне с огненными глазами и выскобленной добела кожей, темнокожие набатеи и любезные дипломаты из Мероэ и далёкой Парфии. Все они съехались сюда, чтобы почерпнуть знания из глубоких египетских колодцев. Когда мы уже подходили к выходу со двора библиотеки, снизу, с улицы, донёсся рёв рогов, и по ступеням поднялся небольшой отряд солдат. На копьях у них развевались флажки цветов Птолемеев. Солдаты расступились, и перед нами оказался кузен Птолемея – сын царя и наследник египетского престола. Он медленно, вразвалочку поднимался по лестнице. За ним тащилось скопище фаворитов – все как один лизоблюды и льстецы[48]. Мы с хозяином остановились и склонили головы, демонстрируя почтение.
– О, двоюродный братишка! – Царский сын остановился.
Туника туго обтягивала его пузо, и там, где в результате недолгой прогулки выступил пот, темнели влажные пятна. Лицо у него опухло от вина, аура проседала от пьянства. Глаза под набрякшими веками были как две затёртые монеты.
– Братишка! – повторил он. – А я тут проходил мимо – дай, думаю, зайду.
Птолемей снова поклонился.
– Это большая честь для меня, господин мой.
– Думаю – дай гляну, где ты тут прячешься вместо того, чтобы находиться при мне, – он перевёл дух, – как подобает преданному родичу.
Прихлебатели захихикали.
– Филипп, Александр и все прочие мои родичи – на месте, – продолжал царевич, спотыкаясь на каждом слове. – Они сражаются за нас в пустыне, они служат послами в княжествах к востоку и западу от нас. Они доказывают свою верность нашей династии. Но ты…
Пауза. Он потеребил влажную ткань своей туники.
– Ну… Можем ли мы положиться на тебя?
– Я готов служить всем, чем потребуется.
– Но можно ли на тебя положиться, а, Птолемеус? Ты не сможешь владеть мечом или натягивать лук своими девичьими ручонками. Так в чём же твоя сила, а? Твоя сила вот здесь, – он трясущимся пальцем постучал себя по лбу, – по крайней мере, так мне говорили. Вот здесь. Так чем же ты занимаешься в этом унылом месте, вдали от солнечного света?
Птолемей скромно склонил голову.
– Учусь, господин мой! Я изучаю папирусы и летописи, составленные достойными жрецами в незапамятные времена. Труды, посвящённые истории и религии…
– И магии тоже, судя по всему. Запретные труды! – встрял высокий жрец в чёрном одеянии, с бритой наголо головой и глазами, слегка подкрашенными белой глиной. Он произнёс эти слова мягко, как кобра, плюющаяся ядом. По всей вероятности, он сам был волшебником. – Ха! Да. Всякие пакости.
Царский сын придвинулся ближе. От его одежды исходил кислый дух, изо рта воняло.
– Люди восхваляют тебя за это, братишка! Ты пользуешься магией, чтобы дурачить их, чтобы приманивать их на свою сторону. Мне говорили, что они ежедневно являются к твоему дому, чтобы полюбоваться на твои дьявольские ухищрения. Про тебя та-акое рассказывают!
Птолемей поджал губы.
– В самом деле, господин мой? У меня это просто в голове не укладывается. Меня действительно донимают люди, от которых отвернулась удача. Я помогаю им только советами, ничем более. Я всего лишь отрок – слабый, как ты справедливо сказал, и далёкий от мира. Я предпочитаю оставаться в одиночестве и не стремлюсь ни к чему, кроме малой крупицы знаний.
Это преувеличенное смирение (ибо Птолемей, конечно же, кривил душой: он жаждал знаний столь же алчно, как царский сын жаждал власти, только был куда более мужествен в этом своём стремлении), похоже, окончательно взбесило принца. Лицо его потемнело, как сырое мясо, из уголков губ поползли вниз змейки слюны.
– Знаний, да?! – вскричал он. – Но каких знаний? И с какой целью? Для настоящего мужчины свитки и стилусы – ничто, но в руках бледнолицых некромантов они могут быть опаснее отточенного железа! Говорят, что в Древнем Египте евнухи, топнув ногой, собирали целые армии и сбрасывали в море законных фараонов! Я не желаю, чтобы такое случилось со мной! А ты чего ухмыляешься, раб?
Я совсем и не думал ухмыляться. Мне просто понравилось его изложение – ведь я был в авангарде той армии, что сбросила в море фараона тысячу лет тому назад. Приятно знать, что ты произвёл такое впечатление! Я раболепно склонился перед ним.
– Я ничего, господин, я ничего.
– Ты ухмыльнулся, я сам видел! Ты смеешь смеяться надо мной, будущим царём!
Голос у него задрожал. Солдаты опознали знакомые признаки и поудобнее перехватили свои пики. Птолемей умоляюще затараторил:
– Господин мой, он вовсе не хотел тебя оскорбить! Мой писец от рождения страдает нервным тиком, и при ярком свете действительно может показаться, будто он ухмыляется. Это досадное недоразумение…
– Его голова будет торчать на Крокодиловых воротах! Эй, стража!..
