Что касается Ашурран, то она сгорала от любви с того самого мига, как увидела Фаэливрина. Пила она из кубка неутоленной страсти и неустанно думала о юноше, и если б существовал какой-то способ заполучить его без того, чтобы вырваться на свободу, верно, перестала бы она думать о свободе. Голос его звучал чарующей музыкой для нее, и каждое движение, каждый жест были отрадой для глаз. Глядя на его изящные ступни, нежные, будто лепестки лилий, выглядывающие из-под края одежды, ибо принято меж эльфов ходить босыми в пределах городов и жилищ, теряла она самообладание. И казалось: доведись ей поцеловать хотя бы край его одежды, почитала бы она себя счастливейшей из смертных и бессмертных. Однако же давно известно, как ненасытны по природе люди — добившись желаемого, всегда хотят большего. Так и Ашурран наверняка бы не удовлетворилась лишь краем одежды, и захотелось бы ей после того поцеловать ступню, потом колено, а потом и до прочего недалеко. И не знала она, печалиться или благодарить судьбу за то, что юноша сидит так далеко от нее, что нельзя к нему прикоснуться, только лишь остается, что любоваться издали.
Порой мечтала она, как вырвется из клетки и силой овладеет юношей, как жадный огонь овладевает рощей; но тут же раскаивалась в своих намерениях, помня, что насилие для эльфов губительно, и говорила себе: пусть все остается по-прежнему, лишь бы видеть его каждый день и говорить с ним.
Сказал поэт:
Долго могло бы так продолжаться, ибо ни одна сторона не имела решимости раскрыть свои чувства, и каждый думал, что любовь его безответна и безнадежна. Против нее были законы и обычаи Древних, и отношения между обеими расами, и различие в положении любовников. Но ускорил развязку Дирфион, эльфийский военачальник. Решил он предать Ашурран смерти, думая, что узнал от нее все, что возможно. Опасно было оставлять ее в живых, чтобы не сбежала она обратно к своим, и служить Древним вряд ли можно было ее заставить. Так объяснял свое решение Дирфион, и никто не знал, а он сам бы никогда не признался, что истинная причина — в том, как брат его смотрит на смертную женщину, а она на него, и как улыбаются они друг другу.
Узнав об этом решении, Фаэливрин ощутил безмерную тоску, но постарался не проявить ее, ибо стыдился он своего чувства даже перед самим собой. Пришел он к Ашурран и сказал:
— Пришла нам с тобой пора разлучиться.
И слыша печаль в его голосе, возликовала Ашурран, ибо поселилась в ее сердце надежда. Сказала она с притворным унынием:
— Верно, назначена мне жестокая казнь под сводами этого леса, и во цвете лет клинок прервет мой жизненный путь, и ни одна душа не пожалеет обо мне.
Слезы побежали из глаз юноши. Закрыл он лицо рукавом и сказал еле слышно:
— Вечно я буду сожалеть о твоей гибели, и о том, что мой брат суров и непреклонен, и не удастся вымолить у него пощаду.
— Мы, смертные, в решениях своих руководствуемся сердцем, а не разумом, и если бы гибель грозила тебе, я бы знала, что делать! — сказала Ашурран, и взгляд ее обжигал, как синее пламя.
— Невозможно мне пойти против воли старших и оказать помощь врагу моего народа! — прошептал юноша, дрожа всем телом, ибо в нем долг боролся с любовью, и битва эта во все времена была наитруднейшей.
Ашурран приблизила лицо к прутьям решетки и сказала с коварством кошки:
— Один в поле не воин, и на войне не решает ничего один человек. Людей тысячи тысяч, что по сравнению с этим моя жизнь! Никакого значения она не имеет, кроме как насытить месть твоего брата.
Были эти слова как нож острый для Фаэливрина, и при мысли, что Ашурран грозит смерть, дыхание его прерывалось. Однако слова ее заронили в нем сомнения, что казнь необходима. И то верно, отчего бы не оставить Ашурран навсегда в Линдалаи, раз уж не хотят отпустить ее на свободу! Ослепленный любовью, не подозревал он, что Ашурран ответственна за сожжение Гаэл Адоннэ, и в битве Аланн Браголлах множество Древних положила, и еще опаснее станет, если ее освободить. Не в первый и не в последний раз любовь послужила причиной предательства, и лукавый соблазн пересилил долг и моральную стойкость.
Взял тогда юноша Фаэливрин воды из чудесного ручья в Великом лесу, навевающей мгновенный сон, продолжающийся несколько часов, и поднес ее стражам, охранявшим Ашурран, когда стемнело. Хоть Древние и не нуждаются в сне и могут ночью так же заниматься своими делами, предпочитают они в ночные часы уединение в своих жилищах, и города их становятся тихи и пустынны. Воспользовавшись этим, привел Фаэливрин коня, нагруженного припасами, и выпустил Ашурран из клетки.
