Сатурн всегда притягивает к себе взгляд. Всегда. Приходится прикладывать немалые усилия, чтобы оторвать глаза от этого титанического серо-белого пузыря, занимающего половину — нет, не неба, мироздания, — всё получается это далеко не всегда. Но на этот раз газовый гигант был позади, за кормой моего «омара», и я мол вдоволь наслаждаться пейзажами его спутника. Хотя, наслаждаться особенно нечем — это с орбиты он выглядит как неровно слепленный, искрящийся снежок, вблизи же, со ста метров, что значатся сейчас на моём альтиметре, ледяная поверхность неровная, вся в грязно-серых разводах, в зубчатых гребнях торосов и оспинах кратеров, в глубине которых лежат глубокие чёрно-лиловые тени. И всё равно мне здесь нравится — за месяц с лишним спусков и подъёмов я успел привыкнуть к видам Энцелада не меньше, чем к тем, что открываются из окон окна нашей московской пятиэтажки.
В наушниках предупреждающе пискнуло. Я скосил взгляд на курсограф — так, до Дыры ещё километров пятнадцать лёту. Вон она, выползает из-за горизонта 0 тёмное пятно на серо-белом фоне. С тех пор, как я впервые увидел этот кусок поверхности, тут много что изменилось — километрах в трёх от края Дыры, возникла неправильной формы яма, в глубине которой сверкают габаритами-мигалками оранжевые жуки «диггеров». Прозвище этим тяжёлым механизмам, чья задача нарезать лёд здоровенными, три на четыре метра, брусками, дал я, по аналогии с известной компьютерной игрушкой конца восьмидесятых. «Диггеров» в карьере три — их только недавно прислали с Земли, и успели запустить только два — третий сейчас стоит без движения, ожидая своей очереди.
Карьер — на самом деле никакой не карьер, а котлован под строительство новой станции, которая будет располагаться в толще льда. Здесь её не достанут метеориты — зато и обитателям «Папанина» (так решили назвать станцию, в честь знаменитого советского полярника) придётся жить и работать в условиях почти что невесомости. Так уж устроен этот мир — за а всё приходится платить. И Внеземелье тут отнюдь не исключение…
