— Макс, я ради тебя стараюсь! — выдает мгновения спустя в сердцах батя. — Я никогда не считал, что ты ужасный сын, если тебе это интересно.
— Тогда почему ни разу этого не сказал? Я как догадаться должен был, что все твои нравоучения и упреки — это ради меня, а? — сочатся неприкрытым сарказмом мои слова.
— Потому что я пытался воспитать в тебе те качества, которых мне в молодости не хватало.
— Таким образом? — усмехаюсь я, упирая локти в колени. — Рыча и вынося мозг каждый раз, когда я оступался, серьезно? Херовый метод, пап.
— Согласен, не особо сладкий, но зато посмотри на себя, — поворачивается ко мне отец, и неожиданно его губы трогает улыбка, а вокруг глаз разбегаются морщинки.
— Что?
— У тебя в двадцать шесть лет успешная карьера и любимая девушка. Ты твердо стоишь на ногах и знаешь, чего хочешь от жизни. Ты в свои годы уже состоялся, Макс! Мне в таком же возрасте пришлось через такие тернии пробираться… я не хочу, чтобы у тебя была хоть капля тех проблем, которые были у меня. А все просто потому, что у меня не было того человека рядом, который вовремя дал бы мне хороший подзатыльник! — выдает как на духу отец, все еще не сводя с меня своих внимательных глаз. Зато вот я не выдерживаю и отворачиваюсь, уставившись в пол.
Сколько я раз уже это слышал: ради твоего блага. Упрямство и гордость мои не дают признать очевидного.
— Я просто хотел услышать элементарное: молодец, сын. Хоть раз! Хоть вскользь. Столько лет, бать, — говорю, а у самого голос начинает дрожать, срываясь. Как в каком-то бешеном калейдоскопе с цветными картинками проносится чуть ли не вся жизнь перед глазами: школа, универ, первые матчи, первые соревнования, первые медали… — Хоть раз! Ты понимаешь, как я всю жизнь тянулся, прыгал выше своей головы, только чтобы заслужить от тебя похвалу? Понимаешь, как дерьмово мне было, когда в очередной раз я слышал: хорошо, но можно было и лучше. Что за…? — выдаю и замолкаю, поджав губы. Глаза начинает щипать. Проклятье! Будто туда мешок песка высыпали. Вот тебе и разговор по душам. Мне ее — душу эту — второй раз за день просто наизнанку вывернули. Внутри собирается болезненно-ноющая пустота, которая засасывает все глубже и глубже в свое внутреннее болото комплексов.
Идеальный Максим Стельмах. Да никогда я не был идеальным! За своей популярностью и смазливой рожей, меняя девчонок, как перчатки, я просто-напросто убегал от внутренней пустоты и проблем, которые с каждым годом все копились и копились, а невысказанных слов становилось все больше и больше. Ситуация с Виолеттой стала просто последней каплей. Это был предел.
Я поднимаюсь на ноги не в силах и дальше сидеть на месте просто так. Уперев руки в бока, прохаживаюсь вдоль пары гребаных квадратных метров, на которых умещается эта подсобка.
Тошно. Что же так тошно-то, а?
— Макс, — нарушает установившуюся тишину отец. Зовет, но я не слышу. Не слушаю. Я, как всегда, моментально отгородился, защищая свой внутренний баланс, которого в этих вечных качелях так тяжело пришлось достигать. В ушах гул, а в висках стучит пульс. Запредельный. Такой, словно я только что стометровку отмотал.
— Элементарного, пап, — говорю, останавливаясь и потирая переносицу, всего на мгновения закрывая глаза. — Я безумно благодарен тебе за ту жизнь, что у меня есть! Но, твою мать!
— Я знаю, что я далеко не идеальный отец, Макс, — поднимается следом на ноги батя. — И знаю, что должен был говорить тебя это чаще!
Пауза.
Отец резко замолкает, обрубая фразу, и смотрит на меня в упор.
Я слышу вздох.
Поворачиваюсь и смотрю на родителя, который ссутулив спину, словно на него навалился весь груз этого мира, с трудом продирая голос, говорит:
— Я горжусь тобой, Макс, — твердо. Уверенно. Ни голос, ни взгляд, ни сам он не дрогнул. Несгибаемый Артем Стельмах. — И всегда гордился.
Я не знаю, что сказать. Я в полной растерянности. Не то что говорить, тут даже дышать удается с трудом. Но вот взгляда не отвожу. Смотрю в родные глаза родного человека, понимая, как же все-таки крестный прав! Для нас родители — все, а мы для них — еще больше.
— Клянусь, сын, я видел каждый твой матч! — делает шаг ко мне батя, сжимая твердой рукой плечо. — Каждую игру, даже если не мог приехать или был на другом конце мира. Утром, вечером, ночью — я не пропустил ни одного! Знаю каждую твою победу, начиная с детского сада и каких-то дурацких конкурсов за конфеты, — смеется отец, а я и сам не могу сдержать смешок. — Я искренне прошу у тебя прощения за то, что пытался сделать из тебя идеального ребенка. Дурак. Но от этого я никогда в жизни не любил тебя меньше, слышишь? — говорит папа, обхватывая своими широкими ладонями мое лицо, и заглядывает в глаза, моментально, одним жестом перенося меня лет так на двадцать в прошлое. И я не знаю, можно ли разговаривать взглядом, но в данный момент его глаза сказали мне гораздо больше, чем слова. Сердце защемило, а руки затряслись.
