Голос был странный. Я никак не могла отнести его в одну из категорий: «знакомцы» или «незнакомцы». Я точно знаю, что мне не приходилось встречать этого человека, но в тоже время такое ощущение, будто я слушала этот бархат всю жизнь. И, если честно, у меня просто не было сил для подозрительности или неподчинения незнакомцу. Да и открывать глаза в компании было не так страшно. Я медленно подняла веки, и из под мелко дрожащих ресниц стал проступать белый свет. Нет, не в конце туннеля, просто он играл отблесками на белом потолке и стенах комнаты, в которой я оказалась. Точнее палаты. Ну, не рай, конечно, но свои ангелы тут явно водятся. Глаза резало, и я с трудом сфокусировала взгляд на человеке, аккуратно гладящем меня по волосам. Хм. Вау. Не было бы у меня парня, я бы точно вернулась обратно в обморок, а я явно там прибывала, раз теперь имею честь находиться в больничной палате. Но он у меня есть, любимый Адриан. Единственный и самый лучший. Воспоминания об Адриане заставили мое сердце сладко сжаться и сделать руку на моей голове невыносимо тяжелой. Радость от телесного контакта хоть с кем-то пропала, и я открыла рот, чтобы напомнить господину доктору (а судя по его одежде и бэйджику, который я не могла прочитать из-за того, что глянец отсвечивал солнечные лучи, это был именно врач), что в его полномочия не входит наглаживание макушек пациентов. Честное слово, он мне там сейчас лысину протрет. Но слова не вылетели у меня изо рта, потому что: во-первых, может кто-нибудь наконец уберет у меня эту дрянь от лица? Во-вторых, в комнату влетели мои родители с одним из моих племянников. О, ясно, он опять тусуется у нас. Погодите, что?! Это мой племянник? Определенно! Но вчера он был несколько меньше… Эм… И младше… Что за… Чужие дети растут быстро, особенно в этом возрасте, но не настолько же?!
— Лекси, Господи, дочка, маленькая наша, Лексис! Спасибо, спасибо, Господи! — Мой душевный монолог прервали объятия и слова, лившиеся от родителей вперемешку со слезами. Папа плакал. Я не видела, чтобы он плакал, никогда. Нет, было пару случаев, мне рассказывали о его слезах, и это были действительно горькие слезы. Он плакал, когда хоронил своего отца. Он плакал после долгой разлуки со мной, когда я, будучи совсем крошкой, сильно заболела и не могла видеть его (мои глаза загноились, ужас, верно?). И сами попробуйте не заплакать, когда после нескольких месяцев видите своего ребенка, тянущего к вам руки наугад, как слепой котенок. Но теперь…
— Папа, мама… — Нет, увы, я не сказала это, а просипела. Вряд ли это было похоже на привычный набор звуков. Я бы закашлялась, но мне просто не хватило сил на это. Я бы подняла руку, чтобы обнять их, но тоже не могла. Но мне стало грустно, дико грустно. Меня поглотила такая тоска от вида подрагивающих плеч мамы и того, что мое лицо обжигали слезы родителей, что я сама заревела. Я не понимала, что происходит, но случилось что-то плохое, верно? Как минимум потому что я, мать вашу, чувствую себя инертным мешком мяса и костей!
Родители не выпускали меня из рук, а вытянувшийся вверх, пятилетний Даниэль смотрел на нас непонимающим взглядом. Его явно пугала картина плачущих родных, но тот самый доктор стоял сзади племянника, как будто они давно знакомы, и держал обе руки на его плечах. В палату стали прибывать люди: старшая сестра Лили в курточке, застегнутой в неправильном порядке. Вообще-то она оплот аккуратности, но, очевидно, она слишком спешила в этот раз. Почти сразу за ней ее муж, мой обожаемый зять Мэтьюз, несший переноску с полугодовалой сестрой Дэниэла — Даниэллой. Да, они очень оригинальны в выборе имен. И все члены моей семьи плакали. Они уже приходили, нет, врывались в палату, с красными глазами и дрожащими губами и давали себе волю в палате. Они без устали повторяли мое имя, как будто были счастливы уже от того, что обращаются ко мне. Если честно, у меня от сердца отлегло только тогда, когда все собрались рядом. Ведь это хорошо, мы все живы и здоровы, а это главное. А чего все ревут — не важно, вместе справимся. Только… Подождите, Адриан?
— А..Ар…Адр… — Прокашляла я в очередной раз. Моя семья не особо его любила, но всегда уважала мой выбор. Нет, он не был плохим, просто мы слишком часто ссорились и меня действительно это убивало. А какой человек захочет регулярно видеть страдания своего ребенка или сестры? Но, думаю, мы когда-нибудь с этим справимся. Под «этим», я скорее всего имею ввиду наш темперамент. Ну, например, кому нужна дома стеклянная посуда? Заменим ее пластиком. И будем убирать во время ссор острые и колющие предметы. Чем не вариант семейного счастья?
Мне ответила Лили, обнимавшая Дэни, который перекочевал из рук доктора к ней на колени. Очевидно, она увидела панику в моих глазах:
— Успокойся, все со всеми хорошо. И… Наверное, доктор тебе все расскажет. — Она повернулась на того самого доктора, которой одобрительно кивнул в ответ на ее предположение.
Затем он обратился к семье:
