Консерватория гудела. Публика догадывалась, что произошло нечто необычное, зазорное и пахнет серьёзными последствиями. Но шептались в кулуарах, потому что обсуждать публично было опасно. То есть разрешалось возмущаться и даже клеймить позором кого угодно. Критика и, в особенности, самокритика в СССР поощрялись, однако жизнь учила различать, кто бык, а кто Юпитер. Сейчас гудели по поводу Юпитера, правда, местного институтского значения. Для широкой институтской общественности единственным источником информации о произошедшем оказались студенты второго курса: пианист Арон Коренфельд и флейтист Вася Арутюнян. Очевидцем была лишь уборщица Прасковья Ивановна, или просто тётя Паша.
Арика и Васю через пару дней вызвали на беседу каждого к своему завкафедрой, и после этого визита они на вопросы любопытствующих отмалчивались. Или же, поскольку сами толком о происшедшем не знали, излагая свои догадки и доводы закадычным друзьям, требовали от них клясться здоровьем мамы, что будут держать язык за зубами. А Прасковья Ивановна…
Но… Случай этот требует учесть и специфику жизни творческих учебных заведений.
Представьте себе учёбу по специальности духовика или музыканта-ударника. Перед академическим концертом студент репетирует часами и днями, а тут ещё зачёты и экзамены по немузыкальным дисциплинам! Вам бы хотелось эдак с семи утра и до полудня слушать повторяющийся трубный глас сложного пассажа, который соседу-музыканту никак не удаётся? Или выдерживать раскаты ударных в барабанных перепонках ваших ушей? Вот поэтому консерватория – это всегда муравейник с семи, а то и с шести утра до двенадцати часов ночи. Проходя по улице мимо её здания, вы слышите из окон какофонию звуков. Все классы в любое время заполнены репетирующими студентами. И не только они. Но и коридоры, чуланы, места под лестницей, другие закоулки, и о, боже! – даже туалеты. Кроме кабинок, разумеется.
Виолончели, контрабасы, баяны, тубы не берутся домой и, следовательно, приносить их в консерваторию не надо. Они остаются в классах. И ещё. Занятие по музыкальным предметам – это не лекция по философии или научному коммунизму. Оно индивидуально. Для студента педагог по специальности – отец родной, мастер, и нередко знаменитый. Отношения здесь очень доверительные.
Так что же Прасковья Ивановна?
Был достаточно поздний час. Преподаватели давно разошлись по домам. Арик и Вася в параллельных классах, семнадцатом и девятнадцатом, напротив кабинета, где размещалось институтское партбюро, занимались каждый своим делом. Прасковья Ивановна с солидной связкой ключей на поясе, со шваброй и половой тряпкой в одной руке, ведром с водой в другой – обходила класс за классом, также занимаясь своим делом. Приблизившись к партбюро, она поставила ведро на пол, отворила дверь кабинета ключом, наклонилась к ведру и, толкнув дверь плечом, вошла в комнату. Видимо, она не сразу подняла глаза, потому что не ожидала кого-либо увидеть.
Прасковья не была атлетического сложения. Физическая работа давалась ей нелегко, но дома трое пацанят, а мужа, пьяницу и бабника, она выгнала. Шестнадцатилетняя дочка ушла к отцу. Ей папу жалко. Приходилось дополнительно подрабатывать где придётся, и к вечеру женщина уже изнемогала. Впрочем, нареканий по работе не имела. Она ещё не поставила ведро на пол, как внимание её привлекли странные, совсем не музыкальные звуки…
Степан Спиридонович, проректор по хозяйственной части, с рыжей вихрастой головой и золотым рядом верхних зубов, восседал в кресле своего кабинета в полуподвальном помещении и барабанил пальцами по столу. Перед ним, скукожившись, сидела Прасковья Ивановна.
– Так что, Параскева? – нарочито возвышенно произнёс Степан Спиридонович. – Давай ещё раз. Только не ври! Известное дело, какое у вашего брата воображение. Рассказывай подробно и по порядку.
– Не могу я, – Степан Спиридонович, – сказала женщина потупившись.
– Да отчего же не можешь? У самой-то четверо. Их тебе журавель в клювике принёс?
У проректора по хозяйственной части были свои счёты с секретарём парторганизации, он уже обо всём догадался, но предвкушал удовольствие от приобретения компромата. Однако сообщать подробности Прасковья Ивановна считала выше своих сил. До них ли ей в ту минуту было?
Когда в кабинете партбюро она подняла глаза, то увидела голые женские ноги, охватившие обнажённую нижнюю половину тела мужчины. Парализованная ужасом, Прасковья Ивановна застыла на месте, а мужчина, должно быть уже в последней фазе действия, не в состоянии был вскочить или прикрыться. Да и чем? Разве что подшивкой газеты «Правда»? До неё ещё и дотянуться надо было. Так партнёры и остались лежать на длинном, покрытом зелёным сукном столе: Танасоглу Григорий Николаевич, секретарь институтской парторганизации, заведующий кафедрой сольного пения и оперной подготовки, и Амалия Королёва, перспективная меццо-сопрано, студентка выпускного курса.
