Но вышло так, что отец Леонид как раз вышел на лестницу, когда Вера сидела там в позе лотоса и пыхтела свое «омм, омм». Он, естественно, спросил, что с ней. «Всё нормально», — ответила она, изобразив улыбку. Железное правило волонтера: не навешивать на стариков своих проблем Но священник что-то почувствовал. Вдруг сделался очень приветлив, позвал в гости — и очень настойчиво, не откажешься. Раньше он Веру к себе в комнату не допускал. Как же было упустить такую возможность? Тем более, и тиканье почти унялось.
Комната, верней однокомнатная квартира, где жил отец Леонид, была чудная. Один угол занят аналоем и иконостасом, перед которым светилась лампадка. На стенах всюду старые фотографии — как в палате Мадам, но только здесь преобладали военные в дореволюционных мундирах.
— Это мой папа, — показал хозяин на строгого дядю с торчащими вверх усами. — Он был полковник, а здесь работал мастером на заводе «Рено». Это его младший брат Витя, тоже полковник, но не настоящий, деникинского производства. Погиб в Иностранном легионе. Это еще один брат, Саша, но я его никогда не видел, он остался в России и, наверное, погиб… А я на Родине ни разу не был. Родился уже здесь. Кадетский корпус и потом семинарию тоже здесь заканчивал.
Интересно он изъяснялся: Россию, которой никогда не видел, называл «Родиной», а про Францию говорил «здесь». Речь у отца Леонида тоже была немножко странная, на взгляд Веры какая-то неживая, хоть и без акцента.
— Что, диковинно вам всё это? — усмехнулся отставной священник и потрогал недлинную седую бороду. — И мой выговор, и все эти лица. — Он показал на фотокарточки. — Мне самому бывает удивительно. Нас раньше было так много, всюду знакомые, русская речь, русские разговоры. А теперь ко мне приходят на исповедь соседи, и я отпускаю им грехи, но половины того, в чем они каются, не понимаю. То ли они инопланетяне, то ли я. Нет, я, конечно я. Потому что один. Как у Георгия Иванова в стихотворении, помните?
Невероятно до смешного: Был целый мир — и нет его. Вдруг — ни похода ледяного, Ни капитана Иванова, Ну, абсолютно ничего!
— Еще Мадам, она тоже из первой эмиграции, — напомнила Вера, думая: «Почему он столько времени держал со мной дистанцию и вдруг разоткровенничался? Догадался? Жалеет?»
— Нет, она на двадцать лет старше. И выросла на Родине. Это все-таки другое… — Он поправил очки, внимательно глядя на собеседницу. — Вероника, я знаю, что в России сейчас ренессанс религиозности. Даже молодые ходят в церковь. А вы ко мне ни разу не обращались. Вы атеистка? Я не с осуждением спрашиваю. Просто мне интересно.
— Не то чтоб атеистка… — Вера говорила, тщательно подбирая слова, чтоб не обидеть старика. — Нет у меня потребности — там, молиться, верить в Бога А следовать моде в таком деле, по-моему, как-то пошло.
— Это правда, — легко согласился отец Леонид. — Может быть, вы слишком молоды и никогда еще не задумывались о смерти. Многие ведь приходят к религии от страха. Это, в сущности, не так важно, отчего человек обращается к вере.
То ли из-за того, что он так промахнулся с мыслями о смерти, то ли, еще вероятней, из-за недавно пережитого испуга, но что-то вдруг на Веру нашло. Поддавшись безотчетному импульсу, она взяла и всё рассказала: про мину замедленного действия, про свое отношение к жизни. А заодно и про то, почему не стала искать утешения в религии. Очень уж папа с мамой по этой части разусердствовались. Раньше церковными материями вообще не интересовались, а как заболела дочь, начались молебствия, иконки, свечки, паломничества и прочая слезливая тягомотина.
— …Как они жить — это лучше сразу откинуться, — говорила Вера. — Заживо себя похоронить и отпевание устроить. Лично я считаю, что мне повезло. Ни одной минутки зря не трачу. Сколько мне на роду жизни отпущено, вся будет моя.
И вроде без надрыва она это рассказывала, а легко, даже с улыбкой, притом непритворной, но заметила, что у священника глаза на мокром месте, и у самой тоже защипало в носу.
— Только не жалейте меня, пожалуйста. Во-первых, не из-за чего. А во-вторых: «Жалость унижает человека». M Горький, — сказала Вера с малость фальшивой бесшабашностью.
— Не Горький это сказал, а Сатин. Не нужно приписывать автору слов, которые произносит персонаж, это вечная ошибка цитирующих. Алексей Максимович был человек умный, он не мог так думать, — строго ответил на это отец Леонид. — Жалость унижает только закомплексованного человека. Гордыня — та же закомплексованность.
Вера даже удивилась, что эмигрант первой волны так уважительно отзывается о «буревестнике революции». А про гордыню и закомплексованность решила подумать потом, в Храме Уединенных Размышлений.
— Ладно, девочка. Не верится — не верь. Я буду за тебя молиться. Две вас тут у меня таких, за кого много молиться нужно: ты да Мадам.
По улыбке Вера догадалась, что это он пошутил. А то в первый миг аж жутко стало. Засмеялась, поблагодарила. Здорово, что отец Леонид с ней на «ты» заговорил. Значит, и с ним теперь будет контакт.
Но про свое сходство с Мадам с тех пор задумывалась часто.
