– Тоже можно, – еще один поцелуй пришелся в лоб. А потом Июль пошел в сторону спальни – принимать душ и переодеваться. А Майя – на кухню. Вместе со своим сконцентрировавшимся до сверхплотного состояния чувством вины. Он беспокоится. А ей нечем оправдаться. И тупик. Просто тупик.
Когда Илья в джинсах и футболке вернулся на кухню, на столе стояла тарелка с разогретым ужином. А перед Майей, сидевшей у другого конца стола, – чашка с чаем и вазочка с конфетами.
– Как ты тут жила? – Илья устроился на свое место, взял в руки приборы, но приступать к ужину не торопился.
– Хорошо, – Майя смогла даже улыбнуться. Потому что вопрос удобный. И врать при ответе на него не надо. – Но с тобой – лучше.
– Май… – он отложил приборы, так и не притронувшись к еде. Пальцы знакомым жестом легли на виски, выдавая либо сильнейшее раздумье, либо головную боль. Оба варианта Майе не нравились. – Что с экзаменом?
– Кушай, пожалуйста. Очень вкусные рулеты.
У нее не было иных слов. Он понял? Наверное. По крайней мере, принялся за ужин. Но половина его осталась не съеденной, когда Илья отодвинул от себя тарелку.
– И в самом деле вкусные.
Чай, который Июль себе налил следом, тоже остался большей частью в кружке – сделано от силы четыре или пять глотков. А потом, словно приняв какое-то решение, Илья встал и протянул ей ладонь.
– Пошли.
Идти не хотелось. Никуда. Была уверена, что придется снова краснеть. И врать. И оправдываться.
– Куда? – ее пальцы привычно развернули фантик. Но его – вернули фольге исходную форму, а саму конфету вернули в вазу.
И без лишних разговоров Илья за руку повел за собой.
В репетиционную. Этого Майя и боялась. Дверь за ними закрылась, отрезая все пути к отступлению.
– Я хочу послушать, как ты играешь. Ты же ведь пробовала? Тебе неделю назад сняли шину.
Он говорил спокойно. Четко выговаривая слова. С паузами, чтобы она совершенно точно его поняла. Да как тут не понять? Но и сказать в ответ нечего. Майя хмурилась, терла лоб, прикусывала губу. Ничего не помогло. Он игнорировал все ее знаки и намеки, стоял напротив, сложив руки на груди. Ждал. И пришлось сказать правду. Иного выхода просто не было.
– Я не буду играть.
– Почему? – мгновенный, как порыв встречного ветра, вопрос.
– Не могу, – совсем тихо. Уже сдаваясь.
– Не можешь? Или не хочешь? – у него сузились глаза. – Или тебя не устраивают условия? – быстрым взмахом руки обвел комнату.
Она не узнавала Илью. Он был резкий, даже нервный. Где ее спокойный рассудительный Июль? Что он хочет от нее?! Заплакать бы, но слезы кончились еще пару недель назад. На смену им пришло оцепенение. Сейчас кончилось и оно.
Майя прошла к окну и уставилась за стекло. Нет, она не видела, что там, за ним. Ей нужно было отвернуться, чтобы сказать. Есть вещи, которые почти невозможно объяснить. Но кто ее поймет, если не он? Уставилась в темно-коричневый деревянный подоконник и заговорила. Голос поначалу звучал хрипло, словно она долго-долго молчала. Но потом – ничего, выправился.
– У меня цветной слух. По-научному эта… особенность восприятия называется синестезия – если в общем. Конкретно в моем случае – фонопсия. Нет, я не сумасшедшая, не бойся, – решилась обернуться. Илья стоял на том же месте и смотрел. Внимательно. Кажется, понимал. Пока понимал. Но она сказала еще не все. – Для меня просто каждый звук имеет цвет. Я мелодии запоминаю по цвету. Синий-малиновый-оранжевый-зеленый. А сейчас… сейчас… – нет, все-таки отвернуться. Не может это сказать в лицо. И голос совсем стих. – А сейчас я ослепла.
Вот. Она это сказала. Это звучит как бред. И это сущая правда.
– Совсем? – его негромкий голос раздался рядом, за спиной.
– Совсем, – терять было нечего, и слова потекли сами собой. – Тишина. Такая страшная тишина вокруг… И темнота.
– И меня не видишь? – крепкие руки обняли.
Майя оторвала взгляд от подоконника. В стекле отражения не было – за окном царил долгий июньский день, который все никак не желал уступать свои права вечеру.
Как тебя можно не видеть, Июль?
Она откинулась назад, прижимаясь лопатками, затылком.
– Тебя я сердцем чувствую. Даже в темноте и тишине.
Мужские руки сжались крепче. Очень крепко и сильно. Слова она услышала не ухом. Может быть, догадалась по движению губ, прижимавшихся к макушке. Или он говорил прямо с ее сердцем.
– Девочка моя, моя Май.
После его слов потекли слезы. Сквозь них Майя еще успела прошептать:
– Я же говорила, что ты Июль. Жаркое золотое солнце в голубой лазури, – а потом, развернувшись и уткнувшись носом ему в грудь, попросила: – Не спрашивай меня про экзамены. Пожалуйста.
– Не буду.
Они так стояли долго. У окна, за которым постепенно и очень медленно догорал длинный июньский день. Она немного плакала ему в футболку. Он неспешно гладил ее по голове.
У них было в тот момент общее на двоих чувство. Облегчение.
Она сказала.
Он понял.
Илья долго не мог заснуть. Он лежал с открытыми глазами и слушал дыхание Май. Думал. Должен быть выход. Обязательно должен быть выход.
