«А у тебя есть на это право?» — спросил он. «Ну, какое там право? — засмеялся тот. — Но и с тобой все уладится. Иди прямо отсюда в министерство к Янаки Григорову — к Данко. Помнишь студентика, который чуть не выдал всех на предварительном допросе у Георгиева? Твой личный дружок… Ха-ха! — неожиданно захохотал он. — Так вот, Данко распорядится — дальше уже легче пойдет». Пока шел к министерству, все думал о том хлипеньком студентике, из-за которого его едва не схватили в том тяжелом для партии сорок третьем году.
Перед кабинетом бывшего студента толпилось порядочно народу. Секретарша сказала, что товарищ Григоров вышел и, когда вернется, она не знает. Но, очевидно заметив, насколько он скован, смущен, не знает, куда руки девать, спросила, по какому он делу. «Мы с ним старые товарищи, еще со времен Сопротивления, не виделись давно». Девушка понизила голос: «Идите в буфет — два этажа выше, — он там перекусывает». Подрастолстел, наверно, подумал он, поднимаясь на лифте на пятый этаж, раз «перекусывает» еще и в четыре.
Данко сидел за столом один, такой же тощий, как в молодости. Увидел его, узнал, но радости на лице не появилось. «Садись, бай Тишо. Тебя по-прежнему зовут бай Тишо?» — «Да». — «Счастливец. Значит, живешь по-людски. А меня, сам видишь, живого можно оплакивать. И я уже, бай Тишо, не Данко. Те, что каждый день толкутся у меня в кабинете, как Данко не знали меня и не знают. Данко давно умер. — Подумал и добавил: — Да и те, что знали, и они… Я теперь для всех только товарищ Григоров». — «Ну, не так уж все мрачно, если находишь время на полдники». — «Какой полдник! Еще только пообедать вырвался. Видел толпу в приемной? И так с утра до вечера. Ну да что обо мне… Ты по какому делу? Слушаю». «По делу… — начал он, но приказал себе не упоминать о дочери-абитуриентке и вообще о ее существовании. Приказал и приказа своего не нарушил. — Нет дела… Просто зашел повидаться». «Ведь это надо же! Ну, здравствуй, коли так! — Он обнял его, хлопнул по плечу. — Хочешь выпить? Нет? Хотя бы кофе». «И к кофе не приучился. Таким же остался, каким и был, что называется, от сохи». «Тогда холодного лимонаду. — Повернувшись к женщине за прилавком, приказал: — Лимонад со льдом, кофе, — и добавил, подмигнув ему: — И двойную порцию баклавы с двойным сиропом». Когда женщина, поставив на стол заказанное, отошла, Григоров спросил, наклонившись к нему, не ошибся ли. Он кивнул. «Вот видишь, не забыл, хотя четверть века прошло. Эх, бай Тишо, бай Тишо… А ведь я тогда чуть не стал подлецом, предателем. Слаб был тогда, а те били, страшно вспомнить, как били! Но все же выдержал… А сейчас, поверь, не убежден… просто не знаю, почувствовал бы я себя столь же ответственным за… — Он прикусил губу и, помолчав, продолжал с горечью: — Те, кто могли бы стать моими истинными друзьями, больше всего и досаждают, потому что приходят единственно ходатайствовать. Своих, правда, бывает немного, зато чужим нет конца. Ты единственный…»
— Вот как было, — закончил бай Тишо. — Скажи, мог бы я иначе? Мог ли я навалить на него… еще одно разочарование? Ведь мы друзьями были, он, конечно, захотел бы услужить. Еще один камень бросил бы я ему в душу, а в ней и так черно.
— Так я и думала, — вздохнула жена. — Моя вина. Не надо было тебя в это дело впутывать. Ведь знаю, какой ты. Самой надо было…
— Хорошим человеком был Данко. Но согнула его служба, придавила.
— На тот год, будем живы-здоровы, сама поеду… Нельзя ребенка на произвол судьбы оставлять. Сам видишь, жизнь какая…
В последующие дни боль вроде бы поотпустила, и однажды поутру, дождавшись, пока жена уйдет из дому, он оделся и потихоньку, потихоньку двинулся к административному зданию хозяйства.
Небо, чистое, синее, воздух, свежий, не сухой, как в жару, и не влажный, как в ненастье, вливали в грудь здоровье, силу. После недавних дождей земля потемнела и источала запах молодых ростков, выскочивших из треснувших зерен и ищущих, где бы легче пробиться на свет через комья земли. Если бы были силы, он дошел бы до оставленного под пар поля и наверняка увидел бы его затянутым в серебристые нити паутины, сверкающие в воздухе, как шелк.
На площади перед правлением стоял в растерянности, с выражением горестного недоумения на лице Андона.
— Эх, бай Тишо, кого ж ты вместо себя оставил, а? — спросил с укором и безысходностью в голосе. — У меня ребенок умирает, а он не дает джип в больницу его отвезти.
— А где неотложка?
— Врач в Ушаву на ней поехал.
— Иди домой, жди. Может, что придумаем.
— Ох, не верю. Не тот он человек, чтоб другого понять и помочь ему.
Крестьянин выругался и побежал к машине, затормозившей на противоположной стороне улицы.
Останавливаясь на каждой лестничной площадке передохнуть, он поднялся наконец до председательского кабинета и постучал.
Сивриев поднял голову, молча кивнул и снова уткнулся в лежащие перед ним бумаги. Он сел с краю длинного стола и, переведя дух, сказал:
— Встретился Андона, жалуется…
— Мне бы тоже пожаловаться, да некому.
— Ребенок болен…
