— Когда-то ты предпочитала его.
— Тебе?
— Да, мне.
— Ты хороший агроном, Тодор, и как председатель, наверное, на месте, но…
— Вы с ним встречались, ты его приглашала. Зачем? Ради чего?
— Ради меня самой, если тебе уж так хочется знать.
Когда женщина видит, что ей симпатизируют, она не интересуется тем, что в ней нравится воздыхателю. Не спрашивает об этом. Это ей безразлично. Ей важно одно: ее предпочитают. Когда к ней приходит отрезвление, а оно обязательно настает, естественно, в голове кое-что проясняется, но не поздно ли для нее это происходит? И всегда ли ей от этого польза? Самое легкое — оправдать ее и простить. Нет, напрасно он пытается снять с нее вину, ее вина — его козыри, он ведь сам боится ее, потому что она наверняка знает, и это козыри ее. На селе ничего не утаишь, не может быть, чтобы она не слышала о Елене. Но почему до сих пор ничего не сказала или хотя бы намекнула? Как понять ее молчание? Нарочно, нарочно молчит, чтобы держать его в руках и таким образом разыгрывать партию самой. Нет, он размотает этот клубок, сам размотает — и начнет с себя…
— Ты, конечно, слышала… Исключено, что до тебя не дошло. Слава богу, на свете еще не перевелись люди, которые жить не могут, если не портят жизнь другим. Почему до сих пор молчишь? Из великодушия? Или не желаешь копаться в грязи?
Сейчас скажет: давай поставим на этом крест. И отлично. Но только он не согласен. Он хочет, чтобы все начистоту: и о хорошем, и о плохом.
— Я хочу, однако, услышать, знаешь ли ты и от кого?
Ответ ее был короток:
— От Илии. — Милена отпила глоточек и продолжала ясным, спокойным голосом: — Он несколько раз заводил разговор о прекрасной ракии деда Методия и еще более прекрасных его снохах, но воедино его восторги не увязывались. Но однажды… он попросил пойти с ним в магазин — помочь выбрать рубашку на торжественные случаи. А оказалось, это ход, чтобы свести с Еленой… Она тоже поняла, что это умысел.
— И она сказала тебе…
— Женщина ничего не сказала. Впрочем, я не осуждаю тебя.
— Если никто ничего тебе не говорил, откуда же ты знаешь?
В него словно черт вселился и не давал остановиться.
— Ты почему молчишь, почему не отвечаешь?
— А нужно ли? Не лучше ли поставить на этом крест?
Вот оно то, что он ожидал услышать. Но нет, он хочет ясного ответа. Подозрения, не переставая, сверлили душу, вино било в виски.
— Но ведь кто-то же сказал. Кто?
— Ты.
— Я?!
— Да. Ты вспомни. Примерно месяц ты не прикасался ко мне, вел себя как виноватый ребенок. Не так уж трудно было догадаться… Я не говорю, что ты боялся, ты ничего не боишься. Просто все это тебе чуждо… Даже отвратительно.
— Неправда.
— Что именно?
— Ничто меня не отвращало. Я действительно…
Он протянул руку к столу, но она опередила его, отставив бутылку.
— Все было бы иначе, если б ты не был таким подозрительным. И раньше, в Хаскове, и теперь, в Югне… Ты думаешь, я не чувствую, как ты постоянно испытываешь меня? Этот твой номер с бутылкой сливовой, когда позвал Голубова и оставил нас одних… Насквозь ведь тебя вижу.
— Но у меня есть факты.
— Факты?!
Он поднял несколько поленьев, положил на угли.
— Вас видели вместе в городе.
Милена усмехнулась:
— Это все?
— Ты признаешь? Значит, намеки Илии имели под собой почву?
— Илия человек подлый. Если ты этого до сих пор не понял, так знай.
— Но про город он говорил правду, да?
— Постарайся вспомнить, — начала она медленно, со спокойствием, которое его удивило. — Вас вызвали на совещание в округ, тебя и остальных, и я тебя попросила…
Да, было такое. Она попросила взять ее с собой, надо было что-то купить. А он: есть поезд, езжай на нем, около четырех жди у библиотеки. Он рассчитывал, закончив дела на карьере в Ушаве, подскочить в город, появиться хоть в конце совещания, главное — отметиться. Но в Ушаве дела захлестнули с головой, до города он так и не добрался.
— Я поехала поездом, к четырем подошла к библиотеке, но тебя не было. Вышел Голубов, сказал, что на совещании ты не появлялся. Я заторопилась на вокзал — не опоздать бы на поезд. Бежала… Догнал Голубов на мотоцикле, подвез. Успела на поезд. Вот и все. Почему не рассказала раньше? Да потому что ты не поинтересовался, как я съездила, и потому что знала, что ты подозреваешь меня во всех… несовершенных грехах.
Он, присев, пошевелил головни. Взвился сноп искр, языки пламени охватили поленья, и в полутемной комнате заплясали по стенам призрачные видения светотеней.
— Ну вот, ты все узнал.
На ее лице, словно выточенном из чистого ушавского мрамора, не дрогнул ни один мускул. Обрамленное венцом черных волнистых волос, оно было спокойно. Бесконечно спокойно.
Он подбросил еще несколько поленьев в камин, надел полушубок.
— Ты куда?
