Он не видел его с того дня, когда посылал за ним. Славка пыталась его обмануть, но он увидел Илию в окно и велел ей вернуть его. Он начал прямо с сути, без предварительных расспросов, без подготовки. Даже не пригласил сесть, подчеркивая этим степень его вины. Илия слушал внешне покорно, нахмурив брови, морщиня лоб — сущий меринос! Он и не принимал на себя вину, и не оспаривал упреки, и это вселяло надежду на то, что разговор не пройдет для него бесследно. Чтобы укрепиться в своей вере в него, он потребовал от Илии список. «Нету у меня списков», — дерзко ответил он. «Иди и принеси, сию минуту!» Он не помнил, чтобы хоть раз в жизни так кричал. Илия сник и начал юлить: что за спешка… на работу надо… вечером или завтра. Не вечером, не завтра, пресек он строго его нытье, список должен быть здесь сейчас же. Понял, что не отвертеться, и через двадцать минут вот он — длинный-длинный список фамилий. Не читая, даже не заглянув в него, разорвал пополам, потом еще раз пополам, еще и еще, пока лист не превратился в клочки бумаги. Он был так доволен благополучным завершением встречи, покорностью и послушанием Илии, что провел с ним целую беседу, разъясняя, что человек живет среди людей и хочет он или не хочет, но доброта должна лежать в основе его отношений с ними, что нет более несчастного человека, чем тот, кто стал белой вороной среди своих. Илия кивал, соглашаясь, в нем явно наступила желанная перемена. Попрощавшись и спустившись во двор, он поглядел на окно бай Тишо и помахал ему рукой.
Славке, которая сразу же явилась выспрашивать, чем кончился их разговор, он рассказал все в деталях и спросил: «А во дворе видела?» — «Чего я там не видела?» Она засуетилась, стала поправлять простыни, подушки. «Что рукой-то помахал? Тоже мне друг нашелся!» Он рассказал ей и о переменах, замеченных им в Илии. «Таких, как он, могила и та не исправит! Мерзавец из мерзавцев твой Илия!» И вышла, раздосадованная. Это ничего. Она всегда была строга, его Славка, — и к своим, и к чужим.
Как тяжки эти серые дни: ни зима тебе, ни весна. Похожи один на другой как две капли воды: ночь незаметно переходит в день, день — в ночь. Нет восходов, облачающих в золотое руно голое темя Желтого Мела, нет закатов, расцвечивающих огненными узорами вереницу вершин на западе, нет солнца, нет небесной синевы. Единственное, что он видит за окном, — густая, серая хмара, наполняющая долину Струмы. Зимний сезон всегда угнетал его. Но раньше, когда был здоров, имел возможность выбора: не нравится вид слева — посмотри направо, не привлекает картина голого, безрадостного поля — подними глаза на горы, если и там ничто не радует — погляди на небо, авось увидишь просвет в облаках, а в нем сноп веселых лучей — золотистых, словно детские волосики.
Теперь все заключено в квадратном куске стекла, и от этого день кажется еще более безликим и серым.
Однажды, довольно поздно, когда на улице уже ничего не было видно, постучали в ворота палкой. Филипп. Славка, введя гостя к нему в комнату, вышла, оставив их вдвоем.
— Бай Тишо, — без предисловий начал парень, — Илия Чамов повсюду — и в открытую, и с глазу на глаз — говорит, что наши на свою ответственность решили землю не давать.
— Когда… говорил? Сейчас или раньше?
Сам Филипп слышал вчера, а сегодня с утра Илия склонял Ивана Жегло подписать какой-то лист.
— Говоришь, вчера? Список?
— Да, и похваляется направо-налево, что обвел тебя вокруг пальца, что дал тебе разорвать липовый лист — с фамилиями, но без подписей. Нельзя так больше, бай Тишо. Я написал письмо товарищу Сивриеву в Семково. Оно со мной. Хочешь, прочту тебе?
Дальше он уже ничего не слышал: что говорил Филипп, долго ли, читал ли письмо. Осталась в памяти только чашка, которую Филипп пытался просунуть между зубов, и холодная вода, льющаяся на грудь.
Наутро неотложка отвезла его в городскую больницу.
А к вечеру все югнечане, даже дети, знали, что сказал Илия, когда «скорая помощь» проезжала мимо хозяйственного двора: «Вот и его песенка спета. И есть бай Тишо, и нету его».
XXII
Снег, последний в этом году, подтаял, осел, зачернели кучи перепревшего навоза в поле, словно рыл под ним свои ходы огромный крот.
Он пришел на поле «проконтролировать». Сребра послала. «Иди проконтролируй. Хотя ты теперь и большой начальник, опыт с помидорами для тебя важнее. С каких это пор шоферам стал доверять? Свалят где попало, где надо и не надо… Сама видела». Вот он и пошел. Спорить со Среброй почти всегда бессмысленно. Она, когда говорит, смотрит так пристально и строго, что ослушаться невозможно.
Кучи выстроились ровной цепочкой, на равных расстояниях, одинаковые по высоте. Снег вокруг них пожелтел. Он сел в последний грузовик и уже по дороге вспомнил, что они со Среброй уговорились пойти с работы вместе. Остановил машину, заспешил назад в теплицы, но там уже никого не было, кроме дежурных и сторожей.
Дед Драган подмигнул с хитрецой: та, что ищешь, уже ушла. Ждала-ждала и ушла. Разве дело, чтобы девушка ждала? Испокон веку их ждали.
