Безлюдность гор. Умолкшие дома. Обрушившиеся трубы. Распахнутые ворота кошар и сараев. Заросшие дороги и тропки. Еле видные в траве колодцы. Заброшенные поля. Дичающие сады… Он скорбел о людях. Не могут крестьяне, думал он, рожденные здесь, родившие здесь, хоронившие здесь, — не могут они забыть горы и эту землю, в которой они оставили, кроме всего, и самих себя — свою кровь, свой пот. Пуповиной своей привязаны они к ней, здесь вскормлены и тело их, и душа. Может быть, мысль их и летит к новому — к городу, заводу, большому равнинному селу, — но душа их, как слепая птица, всегда будет кружить над этими горами и плоскогорьями. Где бы они ни оказались, как бы ни переменились, они всегда будут чувствовать себя той синей чайкой, о которой он читал однажды в журнале: живет в воздухе, держась на крыльях, но с вожделением глядит на землю и воду, зная, что если опустится, то уже не взлетит. Человек всегда раздваивается, живет тем, что прошло, и тем, что его ждет, своей мечтой. Жизнь не ограничивается тем, что мы видим в данный момент, всегда есть в нас что-то еще не созревшее, мы знаем, что оно в нас, что оно наша частица, но мы избегаем о нем говорить, а если и говорим, то недомолвками. Трудно выразить мысль, в которой сам еще не разобрался. Сам-то он стал задумываться о таких материях только на старости лет. Если все же он снова когда-нибудь возжаждет одиночества среди природы, вдали от людской суеты, перед взором его оживет картина — одичавшая кошка в Сырненцах.
Как большинство маленьких поселений Моравки, Сырненцы были заброшены. Из десятка домов только один разобрали на стройматериалы, а у остальных даже ворога стояли нетронутыми. Но целостность подворий была обманом. Достаточно взглянуть на пыльные стекла окон — глаза каждого дома, — чтобы понять: здесь давно уже нет жизни. Он решил заночевать в Сырненцах. Выбрал самый большой дом. Ветер много дней и недель сгонял к двери листья и ветки, и некому было их отмести. Он огляделся: нетрудно догадаться, куда могут прятать ключ от деревенского дома. Вошел в дом, но не спалось, что-то угнетало его, сдавливало сердце, не давало уснуть. Промучившись до полуночи, он вышел во двор. Разжег огонь в маленьком мангале под навесом и лег на кучу прошлогоднего или позапрошлогоднего иссохшего-пересохшего сена.
На рассвете он проснулся, ощутив беспокойство: на него смотрят. Разрыл сено, выглянул и посреди двора увидел кошку, даже цветом шерсти похожую на своих предков. Едва он зашевелился, она отскочила и скрылась в зарослях, не спуская с него хищных глаз. Но как объяснить ее поведение, когда немного погодя он обнаружил, что она бежит за ним, постепенно сокращая расстояние между ними? Солнце тоже шло за ним, стало даже припекать, и только тогда он почувствовал, как застыли его руки и ноги. Так и шли втроем: солнце, кошка и он, пока не наткнулись на родничок. Солнце пошло дальше — вверх по огромному небу, — а он сел перекусить. Кошка уставилась на него круглыми, немигающими глазищами, но в них уже не было хищнического блеска. Он бросил ей кусочек хлеба. Вскочила, отпрыгнула в сторону, но вскоре приблизилась, ползя на животе, схватила кусочек, метнулась с ним под куст и там съела. Вкус хлеба напомнил ей, наверное, об иной жизни, она присела в нескольких шагах от родничка, замурлыкала и даже на несколько минут задремала. Он ждал. Но вот она открыла глаза, увидела его, дикие инстинкты ожили вновь, она зашипела угрожающе, попятилась и исчезла в зарослях… Пропала бесследно.
Почему так запечатлелась в памяти эта одичавшая кошка? То ли поумнел после встречи с ней, то ли еще что, но именно там, у родника, он решил прекратить свои поиски и вернуться домой…
С тобой, моравский старик, все ясно, сказал он вслух, все ясно. А со мной еще яснее, потому что не так уж трудно понять, что жизнь не стоит на месте, хотя память никогда не забывает того места, где ты родился.
Он пошел в сельсовет и только постучал в дверь с табличкой «Председатель», как она распахнулась, и мимо него промчался Тодор Сивриев с шапчонкой на голове, в рабочей спецовке, забрызганной известью.
— Что с ним? — спросил бай Тишо председателя сельсовета.
— Квартиру красит… Один господь знает, зачем ему это. Ведь только спать туда приходит. Может, решил наконец семью привезти? Как думаешь?
— Не слышал. Послушай лучше, зачем я к тебе пришел…
VI
Времени ему всегда не хватало, и он знал, что, как ни старайся, не получается разделить его на рабочее и личное. Наверное, и не привез поэтому до сих пор Милену и Андрея из Хаскова, хотя в начале года сам себе сказал строго: больше не тяни!
