А может, и раньше — с того дня, когда он, выйдя из квартиры в Хаскове, оказался на вокзале. С невесткой деда Методия хотел выход найти, спасение? Получилось, не выкорчевал преследующее его чувство одиночества, а, наоборот, усугубил. Его не интересуют сплетни, но все больше занимает то, что так точит душу. Усилия бай Тишо вразумить, заставить его раскаяться казались Тодору детски наивными и смешными. Не действовали на него и довольно прозрачные намеки виноградарей (они-то уж наверное мстили ему за увеличение норм). Пошел проверить, как идет сбор, а хитрованы эти из третьего звена, которых весной он поставил на место, увидели его издали. Полчаса двусмысленные их, соленые шутки не касались сознания, и только в конце, когда встал вопрос об исчезновении оленей в Моравском Балкане, он наконец понял, куда они целили.
— Когда-то, — рассказывал один здоровяк, — в сезон свадеб олений рев аж в селе было слышно. Сейчас-то лес глухой. Ну, увидишь разве что, как оленихи одинокие скачут, ровно клячи шальные. Потому что — вы должны знать — женское начало без мужского сильней бесится, чем мужское без женского. — Подмигнув, рассказчик заканчивает многозначительно: — Разве не так, товарищ главный агроном? Подтвердите!
Нет, подобные поддразнивания не слишком его огорчают. Тревожит его, что из-за всего этого он может пропустить что-то чрезвычайно важное в своей работе. И еще он понял после моравской истории: не отсутствие женщины вообще делает его раздражительным и злым, а отсутствие одной-единственной — Милены.
Надо, просто необходимо смотаться на день-два в Хасково, чтобы увидеть, поговорить.
Вечером в ресторане он садится за столик рядом с буфетом.
Приближаются двое — мужики уже в годах. Здороваются учтиво, спрашивают, можно ли сесть. Разговаривая, пытаются и его вовлечь в беседу, но Сивриев продолжает молчать насупленно, и те, заплатив, вскоре уходят.
Когда в голове начинает шуметь, Тодор видит сквозь клубы табачного дыма, что к нему снова подплывает кто-то — знакомое какое-то лицо.
— Свободно? — спрашивает парень.
Лицо его совсем близко, видит его Сивриев словно во мгле. Немного погодя он слышит, что парень о чем-то говорит. Это ему, впрочем, совсем не неприятно — напоминает разговоры с дедом Драганом. Через некоторое время парень начинает вдруг благодарить его. Потом, вскочив, приносит и с шумом ставит на стол две плоскодонные рюмки. Сивриев, понюхав содержимое, с отвращением выплескивает свою порцию, и все вокруг начинает пахнуть анисовыми каплями. Филипп заводит бесконечные извинения. Он машет отяжелевшей рукой и просит позвать шофера. Когда приходит Ангел, он поднимает бровь и говорит гнусавым голосом:
— Завтра ты в моем распоряжении, и никто больше не имеет права тобой распоряжаться. Поедем в округ!
Ангел интересуется, надо ли об этом спрашивать у бай Тишо.
— Бай Тишо, бай Тишо! — нарочно громко говорит главный агроном, и люди вокруг испуганно поднимают головы. — Оставь ты его, бай Тишо!
Два дня назад его искал секретарь по сельскому хозяйству в округе Давидков. Но вместо того, чтобы ехать в окружной комитет, он распорядился:
— К автовокзалу!
Автобус в Д. был переполнен, и Тодор, подталкиваемый со всех сторон, не мог не только что-нибудь увидеть в окнах, но и просто думать. Высадили их в центре Д., он поспешил к вокзалу — надо было успеть на мотовоз.
Котловина кончается, и, не успели пассажиры прийти в себя, показалась гора — точно в стену уперлись. Но вагончики летят дальше, мимо холмов и долин, над реками и оврагами, ныряют под землю, снова вырываются к свету, будто в детской игре, с той только разницей, что играют в нее взрослые…
На пороге одинокого домика, недалеко от железнодорожной линии стоит молодая женщина, провожая грустным взглядом весело подскакивающие, проносящиеся мимо вагончики.
«Очень знакомая картинка, не так ли? — спрашивает себя Сивриев. — Совсем как в Моравке. Совсем как Елена, красивая невестка деда Методия…»
Ситницево, Водилцы, Моравка — такой у него был маршрут. Надоедало в седле — он спешивался и шел пешком. Лошадь по кличке Клеопатра шла неотступно вслед за ним, цокая копытами. Когда она останавливалась пощипать травку у насыпи, равномерная песня ее подков затихала и лес вокруг замолкал угрюмо.
К вечеру козья тропка от Водилец до Моравки привела его на бахчу деда Методия, и он громко окликнул старика. Тогда Сивриев еще не думал о его невестке — хотел увидеть самого старца и послушать, разобраться в его житейской философии.
